- Б-брехня всё это. – Вздрогнул Лукич. - Нахватался ты всякой ерунды и опять забиваешь мне голову такою хренью. Трифон без меня ничто, ты же знаешь. Главное не он, а то, что он у меня из подвала сделал. Весь район в кулаке собрал. Задачу выполнил. Теперь пора уходить. Я ему ничем не обязан. Пенсию дал хорошую, в смысле, для колхозника.
- Да понял-понял! Но всё равно сочувствую ему. Мир просто осиротел. Солнце скоро погаснет! Колесо фортуны остановится. Хоть, полагаю, что свято место пусто не осталось?! Да конечно-конечно - у вас наверняка не осталось!
- А ты как думал? Правильно! У нас как при капитализме. Мы ж теперь с человеческим лицом. Очень отзывчивые, доброжелательные. Чуть что - пошёл вон, скотина. И ни на какие заслуги не посмотрим. Подумаешь, колесо желаний, древо жизни, Немезида… Тьфу! Да ты знаешь, сколько на его место желающих было?! Херувимы похлеще Трифона в очередь на спасение своей собственной души становились! Заметь, ко мне становились! Ко мне-е-е! А не к Немезиде твоей.
- Догадываюсь, о великий и ужасный.
- Так что есть, есть новый человечек при той рыбке и пивке, не переживай, подаст как надо. Крутанёт любое колёсико, любую богиню ублажит и её повозку вдобавок смажет. Главное же не в нём, а в том, кто ему самому подаёт что подать. И чтоб рыбка была. Да раки в трусах. Да чтоб приятно покусывали за что надо. Наконец-то ты понял, писатель?!
- Я горжусь вами, о, великий председатель! Всё! Мчусь, мчусь! Бензином снабдите на обратную дорожку? Мой «Урал» кушает любой! Кроме конечно солярки.
- Вот и хват же ты стал, узнаю Лёнькину школу! Тоже теперь своего не упустишь. Тут Немезида точно никому не поможет. Тем более, её извозчик. - Облегчённо вздохнул Генералов. - И правильно. Только за нами будущее. Остальные сдохнут. Рано или поздно. Вот увидишь. Куда им тягаться вот с такими нами!
Через час я согласовал с Белошапкой все вопросы, которые предстояло поднять в связи с начавшейся в районе промышленной кооперацией хозяйств. Именно она, как мы немедленно стали держать нос по ветру, и явилась коньком нашего нового руководства. Именно на неё теперь поставил Глушков, уходя из Весёлого на пост первого секретаря райкома партии. Именно с её помощью он надеялся взлететь ещё выше. И таки взлетел же потом, выдвинув очередную, теперь грандиозную фикцию продовольственной программы для всей страны.
Перед коллективом нашей редакции непрерывно, одна за другой, возникали задачи первостепенной важности - не выпасть из очередного русла генеральной линии. Из её нового, но уже хорошо проработанного фарватера. Стараясь не слишком противоречить тому, о чём только что писали, что буквально намедни возвеличивали. Хотя всем без исключения становилось ясно, что отработал стремительно возвеличиваемый Глушок своё хозяйство по полной форме. Выжал его как мандарин, создал себе пробивную репутацию и теперь попросту выбрасывал его. Пустил чужого хозяина, Лукича, в бывшие свои владения, значит, фактически вышвыривал. В сторону и далеко назад.
Что тут непонятного?! Главное-то всё же сделано! Но раз так, то и не жаль ему сдать отработанные владения в нелюбимую прежде кооперацию. Вот раньше, когда являлся полновластным хозяином, было жалко. А сейчас, когда уходит из хозяйства, когда оно уже не своё, - нет. Потому что отныне «мыслит глобально» и от этого уже страстно любит прежде презираемую конъюнктуру межхозяйственной смычки производств. Даже считает, что без неё у страны совсем нет будущего! Поэтому теперь нисколько не замыкается в узких, эгоистических рамках одного хозяйства. Налицо высшая математика политики, как не понять! Ни перед чем не останавливаться. Всегда отметать прежние посылы, лозунги и людей. Это же самое примитивное, а потому самое верное в любом продвижении наверх! Соответственно высшей социальной математике был немедленно переориентирован и наш послушный, расторопный «Авангард»! Так что забот с новым политическим разворотом у нас тут же прибавилось – о-ё-ёй как и сколько! Только впрягайся!
ВОТ я и впрягся по новой. Как будто у меня был выбор! Завалив осиротевшее без Лёньки машбюро своими последними произведениями, я снова оторвался от ненавистной канцелярщины и который раз оказался в дороге, посреди полей и запаха чабреца с полынью. В одном только оставался уверен - что найду, всё моё будет! Если конечно удержу до получки.