Причём практически весь ушёл в трещины. Просто провалился. Как все наши заботы и труды. Даже луж почти не оставил. Земля лишь слегка отмякла, но и самой маленькой грязи не замесилось. Зато, естественно, тут же грянуло соответствующее этому событию буйство жизни. Она-то сходу отметила вновь напоивший её ливень. Мимо неё такое уж точно не проскочит. Кто только не радовался живительной влаге - застенчивые воробышки и важные вороны, наглые петухи и дебелые курочки, самозабвенные собаки и себе на уме кошки, а также прочий природный персонал - коровы, поросята, овечки, козочки, стрижи-ласточки. Никого не забыл? Про колхозников, надёжно охваченных созидательным пафосом нового трудового дня я и не говорю. К тем просто страшно подходить стало. До того им оказалось хорошо, по самые ноздри – новой работы только начать да кончить!
Вроде бы и славным выдался денёк. Больше всего - для журналистов, для газетчиков. Тоже ж люди. Хотя иной раз - это как посмотреть. Может быть, именно поэтому для них, как ни для кого, тяжёлый для всех понедельник - глупейшим образом вдруг сделали самым лёгким днём недели. При любой погоде, всегда и как бы во всех смыслах лёгким - отдыхай и празднуй, дорогой корреспондент. Вот все пашут, а ты лодырничай у всех на виду. Поднимай доверие к собственной персоне и к тому, что ты пишешь.
Вот и будут теперь говорить, что трындишь ты в газетке своей что тебе велят, сказки всякие пишешь, по цепи бегаешь, потом гуляешь, да ещё и деньги ни за что получаешь. И докажи потом, что ты не продажен, а если и есть что, то совсем чуть-чуть… Так что значение этого факта на самом деле является попросту неоценимым. Вряд ли здесь проявляется какая-нибудь замысловатая провокация или тем более - пошлая подрывная акция. Дело, как всегда у нас, оказывается куда примитивнее. И заключается оно в том, что в целях поддержания работоспособности или даже для повышения, не побоюсь этих слов, публицистического мастерства и действенности материалов газеты - с нами так и поступили. Ни о чём не думая, ничего не просчитывая, великолепно при этом понимая, что корреспонденты в селе, как и все, на виду у всех. И даже больше всех. Но нам, наперекор всему, просто и незатейливо велели: а отдыхай-ка газетная братва, не как люди, а именно в понедельник, во всенародно тяжёлый день. Всем назло.
Так что второй выходной наша редакция и вправду проводит именно в понедельник. В тяжкий для нормальных граждан денёк множество хитрых и продажных газетчиков действительно полёживает дома на кушетках и разных диванах, курит сигареты, пьёт себе кофий или даже иную гадость, почитывает детективы и большую, с орденами на первой полосе, прессу, откармливает собачек и кошечек. И всё думают при этом, чем бы ещё угодить генеральной линии, как бы ещё подобострастнее грюкнуть цепью. Причём, воскресничают в понедельник почти все строкогоны. Разве что за исключением выпускающей группы и - на период полевых работ, а значит почти круглый год - сельскохозяйственного отдела. Вот для кого - ни выходных, ни проходных! И все дни подряд - тяжелейшие понедельники. Так что, кто хитрый, кто продажный - а кто и не очень. Даже молока сельхозникам не дают за переработку. Одни втыки, нагоняи и прочие особо деликатные деликатесы. Одно успокоение - не так уж и далеки мы от народа оказались, иногда так просто совсем не далеки. А прямо в нём. И декабристами нам не бывать по определению. Может быть, даже к счастью.
Хоть оно было по-обычному субтропически ярким и тёплым, но поскольку по календарю считался всё-таки понедельник - то утро для нас и началось, словно у людей, то есть, как положено, а именно - с неприятностей. Пришла краевая газета и на первой её полосе, посвящённой началу уборочных работ, сразу вслед за боевиком красовалось набранное броским жирным шрифтом интервью с председателем колхоза «Колос» Дмитрием Лукичом Генераловым.
Так и есть: в леденящих душу выспренних выражениях Лукич (а точнее - набежавший собкор газеты) воспевал героический почин механизаторов колхоза, а особенно правофлангового социалистического соревнования, легендарного (теперь уже) тракториста Ивана Курилова, скосившего за двадцать часов непрерывной работы сто двадцать гектаров отборного ячменя. Всё-таки и именно сто двадцать! Да не за сутки, а за двадцать часов! Четыре часа вроде как дали ему ещё и поспать! Конечно, легендарный! Гвозди бы делать из этих людей!