Гух-гух, гу-ух! Двойным рикошетом бахнуло передовое эхо от стен последних, стоящих у дороги, домов. Ба-ба-а-ах! Потом ещё и с неба стократ добавило. Точно Яков Михайлович в кожаной тужурке. С того света своих поддерживает. Так что припустили мы от места того славного подвига ещё пуще. И короткой информашки с них хватит.
Вновь дымящийся клинок концентрированного света от нашего мотоциклетного гиперболоида пробивал нам спасительную скважину во мгле, располосованной косыми сабельными взмахами-вспышками молний над головой. Будто вспарывал горючий дым над бездной. Короче, сплошной сюрреализм в краю затяжных свершений! «Во имя и для»!
Затем откуда-то сбоку ударил, хлопнул по ушам резкий порыв ветра. Не сказать, чтоб так уж неожиданно. Завихрилась впереди поднятая им пыль, дробно брызнули по ветровому стеклу кусочки земли, клочья соломы, и, как картечины, взорвались среди них первые дождевые капли. И расплылись грязно и недвусмысленно.
Наконец-то. Мы таки не убежали от неё. Скорость пришлось сбросить просто до неприличия резко.
- Держись, бугор! - Выглядывая из-за мутного стекла на дорогу, закричал я. - Пой отходную! Потоп будет!
Лёнька вынырнул из-под фартука, глянул одним глазом на вновь полыхнувшее небо.
- Ох-х! Мать её за ногу! Как ковчег? Не подведёт?!
- Прёт машинка! Тьфу-тьфу!
Но только-только после очередного сброса скорости на повороте я чуть прибавил газку и снова убавил слышимости, как сверху гулко, сдвоенным взрывом ударил гром, самый потрясающий из всех отгремевших, и прокатился дальше к горизонту - рассыпчато и затихая. Но мы всё равно уцелели. Хотя никоим образом не являлись правофланговыми социалистического соревнования. Так уж вышло. Прости нас, господи!
- Иго-го! - Издалека, по-жеребячьи отозвался на громовой зов неба живучий Лёнька. - Смывайся! Наших бить будут!
Смываться было поздно. Нас и наших били. Точнее, смывали. Сзади и сбоку настигла-таки, на мгновение подняв пыль, а потом и прочно стала наваливаться сплошная стена ливня – а вот, мол, и я! Очень рады! Только тебя нам сейчас и не хватало! Ещё секунда и он полностью обрушился на нас, норовя и вправду смыть со своего пути.
Сбросив наполовину газ, склонившись в сторону, потому что сквозь залитое ливнем ветровое стекло теперь вообще ничего не было видно, я повёл мотоцикл по середине ставшей мгновенно скользкой дороги. Даже ноги перестали потеть. Вот до чего стало во всех отношениях замечательно! В смысле хреново!
Всё-таки высовываться всегда плохо. Но всякий раз почему-то понимаешь это когда поздно становится. А физиономию твою наотмашь иссекают косые и лобовые плети встречной грозы. Едва высунешься, хоть влево, хоть вправо, хоть вверх - она повсюду оказывается встречной! С другой стороны - и не высунешься - навсегда в яме останешься. Там совсем утопит. Вот и выбирай! Так что при любом раскладе остаётся лишь одно. Вперёд!
Гроза, постепенно слабея, мыла нас до самого асфальта, как из пожарного рукава. Она хлестала по кузову коляски, по подкрылкам, она заливала раскалённые цилиндры, она кипела на них как сбежавший чай и бессильно завывала за спиной. Накрывшись с головой фартуком, заведующий сельхозотделом глухо орал ещё одну любимую, на этот раз и в самом деле отходную, чапаевскую. Хоть и не было слышно почти ничего, я всё-таки угадал её. При имеющихся обстоятельствах это могла быть только она. Поэтому ещё и подхватил насколько мог:
- …И непрерыв-но гром греме-е-ел! - Не хватало только белогвардейской лавы, гонящейся по пятам!