Жара стояла совсем уж неприличная. Здесь, похоже, дождя совсем не было. Позади, в кильватере «Урала», дымился пышный шлейф из полновесной, крепко иссушенной пыли. Кружились в разные стороны за обочинами дороги спело шелестящие ячменные поля, белокочанные ряды овощных плантаций, кое-где покрываемые дождевыми крыльями плывущих по ним оросительных «Фрегатов». А в ослепительном небе бежало облачко, волоча за собой по полям невод тени. Пойманный, еле слышный, хихикал в нём жаворонок.
Между прочим, когда идёшь мотоциклом на четвёртой передаче, на очень малом газу, в накат или при спуске на нейтралке, когда и без того небольшой шум двигателя мгновенно увязает, как в трясине, во вспыхивающей под колёсами пыли-пудре - и слабого на горло жаворонка иногда услышишь на ходу. Даже километров под шестьдесят в час. Это вам любой сельский мотоциклист скажет. Для меня же это было ещё одним внезапным открытием. Услышать жаворонка, скатываясь с работающим двигателем со спелого косогора! Вот просто так - поверх всех звуков, взять и услышать! До слёз становилось обидно, что вот считай тридцать лет оттрубил в этом лучшем из миров, а такой пронзительной красоты никогда не видел, не слышал, не догадывался даже о ней. Для чего же тогда жил?! Так и не знаю. Да не жил, наверное. Даже когда писал.
Фактажа в этом совхозе мы набрали немерено. Выписываться не на один, а на два газетных разворота. Поближе к вечеру, побрившись в одной конторе, любезно предоставившей залётным корреспондентам электророзетку, мы наконец вспомнили об одной, ещё более великой, миссии, так же выпавшей нам на этот удивительный день. Поэтому забежали в очередной уютный сельский магазинчик и набрали в нём шоколадок под идиотским названием «Финиш чемпиона». Обёртки изображали умирающего на финишной ленточке марафона измождённого чемпиона. Наверное, тоже был правофланговым социалистического соревнования. Или тяпнул килограмм сто пятьдесят отборного сливочного масла.
По идее шоколад единственный мог облегчить передовику этого бега в никуда последние минуты агонии.
Вот с таким двусмысленным даром, прямо-таки с передовым посланием, рвущимся из самых наших сердец, мы и навострились в калининское хозяйство. К девушкам нашим, то есть, к практиканткам. Вдохновительницам сомнительной аферы последних дней. Будем вместе рвать эту самую финишную ленточку. А как же - шефский контроль, ничего не поделаешь. Зачёт же надо людям по журналистской практике помочь отработать?!
Тут фортуна не выдержала нашего нахальства. Как?! Вам после всего ещё и девочек?! Ничего себе! Одним ложку дёгтя, другим - бочку мёда? Шалите, мальчики, так не бывает. Терпение у той фортуны лопнуло и она, изловчившись, подкинула к нам на дорогу толстенный, изогнутый и великолепно наточенный гвоздь. А может и шкворень. Чтоб лопнули и наши колёса, а не только её терпение. Грозным драконьим жалом торчал гвоздяра на нашем пути к финишной ленточке, к девочкам.
- Гля-а! Ведьмин зуб! - Заорал, стряхнув сонное оцепенение, Лёнька и принялся скакать по коляске, командуя.
– В сторону, Витёк, в сторону! Да не туда, ишак! Задним колесом наедешь. Сюда-сюда. Видишь, он как раз по серёдке, ишь, гад, оскалился! Да не туда-а!
Конечно, последнее испытание мы не выдержали. Пройдя крым и рым, жуликов и ментов, долгий путь и многие хлопоты, страшную грозу и пронизывающий холод, обвальный ливень и сушь африканскую - мы сломались на сущей ерунде. Мы таки его поймали. Гвоздь этот. Именно как Лёнька и накаркал: увернувшись передним, но безукоризненно точно наехав на него задним колесом.