Меркнут постепенно солнечные рикошеты по стенам, а затем и вовсе гаснут. Лишь тогда я встал из-за своей косилки, оглянул поле битвы богатырским оком, с хрустом потянулся, да и отдёрнул шторы, как бельма с глаз сорвал. Распахнул настежь окно в этот удивительный мир, самую-самую малую каплю которого пытался оттиснуть на вот этих самых бумажных листах, только что изжаренных мыслью, убиваемой долгом перед партией и народом. И когда только вот так успел задолжать, никак не могу припомнить. Оригинал жизни всегда мало походит на чьё-либо произведение, тем более наше. Осознав это, принялся вдогонку быстро и безнадёжно править только что написанное.
Снова пришёл Лёнька. Глянул через моё плечо на исписанные страницы, минуту помолчал, бесцеремонно покашливая мне в затылок и прыгая глазами по строчкам. Наконец хлопнул ободряюще по плечу и велел самому отнести изготовленный текст Зине, а сам уселся за свой стол макетировать готовые материалы на выделенном нам развороте газетного номера. Через полчаса, может чуть поменьше, я принёс три отпечатанные страницы ещё горячего машинописного варианта своего репортажа и присел к Лёньке. Стали вместе прикидывать строкаж, то есть, число строк, и собственно весь наш тематический макет, по объёму и размеру, так и эдак маракуя геометрические конфигурации свежеиспечённых боевых однодневок. Как и раньше, чётко и невозмутимо мерил время большой, широколицый будильник, привезённый когда-то Лёнькой из какого-то своего очередного свирепого рейда.
В совхозной гостиничке стащил вместе с мыльницей. Она, кажется, тоже где-то здесь.
За окном между тем посуровело и даже загрозилось. Да к тому и шло - уж очень парило весь день. Неужели и в самом деле к ночи вновь гроза припожалует?! Да хоть бы и так. Солнце надоело донельзя. Целыми днями повсюду оно. Как святоша-передовик, чёрт бы его побрал! Ты его в дверь, а он в окно. Куда ни плюнь - везде это руководящее пекло! Прямой наводкой бьёт даже от заката. Так что куда бы лучше дождичек. Да мелкий, да холодный, мерзкий и хрен с ним с ветерком, да недельки на две… хотя, чего это я, перегрелся, что ли - уборка же! Везде, где только можно, шелестят срезаемые колосья. Поэтому только сушь в словах да делах и нужна всем. Иначе хана не только правофланговым! Так, чего доброго, и зерно осыплется и гонорары упадут. Даже не знаю, что страшнее.
К закровившему западу слетались дымные тучи, словно стервятники. Вились себе там, как птеродактили над жерлом мезозойского вулкана. Духота, конечно, спала, притом основательно. За окном, рядом, рукой почти подать, среди листьев, столь похожих на спящих летучих мышей, на ветке равнодушно тенькала замызганная синица, кутаясь от понемногу наступающей прохлады в лимонные свои пёрышки. Этой подружке всё по барабану. И генеральный курс, и битва за урожай. И даже правофланговые социалистического соревнования. В том числе и что почти ночь на дворе.
Итак, день, какой бы он ни был, для нас прошёл всё-таки не бесполезно. К вечеру мы выдали в секретариат весь разворот. Прежде всего - шестнадцать информаций, в которых почти везде у нас множились передовики, премии, вымпелы, да красные знамёна. Даже в глазах рябило. Затем следовали репортажи, интервью в поле и Лёнькина трогательная зарисовка о четырёх братьях-механизаторах. Эти орлы взяли да и вырубили за день под корень 400 га пшеничных плантаций. Мало того, что в назидание всем ребята отхватили огромнейшие премии и путёвки в санатории, так ещё и признались, будто главным-то для них стимулом - на самом деле!!! - было, оказывается, повесить на грудь алую ленту передовика социалистического соревнования. С ума сойти, как здорово получилось!
Это была, конечно, бомба! Прочитав свои признания, сами те братья-механизаторы уверуют, что именно за то они и вкалывали на самом деле. Прозреют, наконец. А тож пахали себе, как слепые котята! И не знали для чего. Теперь вот просветим несмышлёных.
Таким вот образом, не без выдумки и таланта, но в строжайшем соответствии с редакционным, глубоко партийным заданием и взяли мы читателя за одно место, в смысле за жабры. Пусть попробует теперь не стать человеком. Не осчастливиться, не закидать редакцию и райком благодарственными письмами в наш адрес. Такой вот у нас прошёл как бы творческий наплыв или заплыв, чёрт его теперь разберёт. Вот так мы обеспечили-таки перевес морального фактора над материальным, притом, буквально в соотношении три к одному, как и положено по всем правилам военного искусства. Вот так наш общий враг, стяжательство и меркантилизм, и был наголову разбит в очередной раз на страницах «Авангарда». А победа опять оказалась за нами. По нашим словам, конечно.