В литературе высказывалось мнение, будто недоброжелательство, проявленное петербургским светом к генералам Савари и Коленкуру, объяснялось причастностью их обоих к казни герцога Энгиенского. Причина была глубже. Холодный прием, оказанный в Петербурге французским официальным лицам, был, как уже говорилось, косвенной формой осуждения политики императора, неодобрения духа Тильзита.
Что же лежало в основе враждебного отношения русской аристократии к политике Тильзита? Было бы ошибочно искать здесь какую-либо одну причину. По-видимому, правильное объяснение можно найти, лишь рассматривая комплекс мотивов. Должны быть приняты во внимание, бесспорно, имевшие большое значение экономические интересы русских дворян, какой-то части купцов, связанных с экспортом товаров в Англию. Торговые связи России с Англией были гораздо более развиты, чем с Францией, что легко объяснимо, так как Англия экономически была более передовой страной. К тому же нельзя забывать, что за двадцать лет революции и войн по существу прекратились всякие торговые связи между Францией и Россией: практически они стали невозможными. Политика Тильзита, превратившая Англию во враждебную России державу, заставившая русское правительство присоединиться к континентальной блокаде, затрагивала интересы русского дворянства, экспортеров леса, пеньки, зерна и других товаров, которые до сих пор морским путем шли через Балтику и Черное море в Англию и английские владения. Ни как покупатель, ни как экспортер товаров Франция не могла заменить Англию.
Тильзит действительно привел к сокращению русского экспорта. Исследования Е. В. Тарле и в особенности последняя работа М. Ф. Злотникова убедительно показали, как велик был материальный ущерб, который терпели вследствие этой политики русские круги, связанные с экспортом товаров[924].
Однако недовольство политикой Тильзита объяснялось не только экономическими причинами. Сказывались также российский дворянский консерватизм, устарелые представления минувшей эпохи, традиционно недоброжелательное отношение к политическому режиму наполеоновской Франции, который не искушенные в тонкостях политики русские дамы типа Анны Павловны Шерер из романа «Война и мир» продолжали отождествлять с революцией или же считать ее детищем. Нельзя также упускать из виду прочность проавстрийских и в особенности пропрусских симпатий. Династия Романовых со времен ангальтцербстской принцессы Софьи-Фредерики, вступившей на русский престол под именем Екатерины II, стала немецкой семьей, была тысячами нитей связана с Пруссией Гогенцоллернов, с герцогом Ольденбургским, со множеством дворов германских курфюрстов. Политика Романовых была традиционно ориентирована на Вену Габсбургов и Берлин Гогенцоллернов. Еще свежи были в памяти идеологические концепции первой и второй, третьей и четвертой антифранцузских коалиций. Подавляющее число царских сановников, генералов, среднего офицерского состава и вообще служилых людей были воспитаны на протяжении двадцати с лишним лет в духе дружбы и легитимистской солидарности с монархией Габсбургов и Прусской монархией и вражды к Франции[925].
Роль французских эмигрантов в России, которую некоторые авторы склонны оценивать как весьма значительную, на деле не была таковой. За двадцать с лишним лет пребывания на чужбине французские эмигранты достаточно показали свои непривлекательные стороны, и в начале XIX века к их голосу прислушивались менее внимательно, чем в век Екатерины. Все же какую-то роль некоторые из них продолжали играть. Достаточно вспомнить Жозефа де Местра или Поццо ди Борго, озлобленных врагов новой Франции, не жалевших усилий, чтобы влить свою долю яда в общественное сознание, определявшее политику по отношению к Франции[926].
Наконец, следует принять во внимание еще одно обстоятельство. Эпоха Тильзита, как ее называли, была в то же время эпохой Сперанского. Союз и дружба с наполеоновской Францией, с буржуазной монархией — а Франция оставалась буржуазной монархией даже при всем личном деспотизме Наполеона — заставляли Александра вновь задумываться над проблемами модернизации русского государственного строя. Вряд ли случайно расцвет влияния Сперанского совпал с годами дружбы с наполеоновской Францией.