Впрочем, даже в этих представлениях Наполеону не всегда сопутствовали удачи. 9 октября он писал Жозефине: «Я был На балу в Веймаре. Император Александр танцевал, а я нет, сорок лет — это сорок лет». Кажется, в Эрфурте в первый раз он стал жаловаться на возраст. Во всем остальном, если судить по его письмам, он был доволен. Камбасересу, Жозефу, Мюрату он писал краткие записки: «Все идет как нельзя лучше»[993]. То же он писал Жозефине: «Все идет хорошо. Я доволен Александром; он должен быть доволен мной; если бы он был женщиной, я думаю, что это была бы моя возлюбленная»[994].
Но все ли шло в действительности «как нельзя лучше»? И был ли он в самом деле доволен результатами встречи? Достоверные документы доказывают, что то была лишь игра. За лицевой, парадной стороной эрфуртского свидания, за дружескими рукопожатиями и улыбками скрывалась невидимая посторонним неожиданно острая борьба.
На протяжении более года Наполеон получал и от самого Александра, и в особенности от Коленкура многократные заверения в прочности дружественного союза России и Франции. Правда, тильзитский угар рассеялся быстро, трезвые расчеты оттеснили сантиметры, если они когда-либо были; уже после возвращения'Савари и долгих бесед с ним Наполеон понял, что Александр и сложнее и хитрее, чем он вначале предполагал. Много позже, на острове Святой Елены, сравнивая Александра с австрийским и прусским монархами, он говорил: «Русский император — человек, стоящий бесконечно выше всех остальных. Он обладает умом, изяществом, образованием; он обольстителен; но ему нельзя доверять: он неискренен, это истинный византиец эпохи упадка империи… Если я здесь умру, он будет моим подлинным наследником в Европе»[995]. В устах скупого на похвалы Наполеона это высокая оценка, и она складывалась постепенно. Перед Эрфуртом Наполеон оценивал Александра уже вполне трезво, но при этом твердо был уверен в дружеском характере встречи. В Эрфурте он почувствовал что-то новое, иное. Александр был любезен, доброжелателен; он охотно шел в мелочах навстречу Наполеону, но это уже был совсем иной человек, чем в Тильзите. Почти по всем вопросам обнаруживались разногласия, и Александр не только не искал путей смягчения их, напротив, он ни в чем не хотел уступать. «Он стал непоколебим», — писал Коленкур. Дело доходило до бурных сцен между ними, и Александр пригрозил, что уедет[996]. Наполеону пришлось идти на уступки. Неожиданно изменившееся поведение царя Наполеон первоначально связывал с неудачами в Испании — Байленом, Синтрой. Но видимо, было что-то еще иное; кто-то, может быть, предавал Наполеона; император даже заподозрил Ланна; по приказу императора он ездил встречать Александра и царю понравился. Александр наградил Ланна орденом Андрея Первозванного. До конца эрфуртского свидания и позже Наполеон так и не узнал правды.
А правда — ужасающая правда! — была совсем рядом… Наполеона предал и продал Талейран. Бонапарт давно относился к нему с недоверием, и именно потому, что он ему не доверял, он отстранил князя Беневентского от руководства внешней политикой. Тем поразительнее допущенная Наполеоном в 1808 году ошибка. Он возложил на Талейрана самую деликатную миссию — дать понять Александру, что Наполеон хотел бы породниться с ним, женившись на его сестре. Психологически трудно объяснить образ действий Наполеона. Как мог он доверить самые важные политические переговоры (а в то время не было ничего важнее союза с Россией!) человеку, вызывавшему его подозрения? То было удивительное ослепление, не случавшаяся до сих пор ни разу потеря интуиции. Непостижимым образом, теряясь в догадках, кто мог его предавать, он исключал из числа подозреваемых Талейрана.
А человек, которому он почему-то доверял самые важные и политически, и лично переговоры, еще в Париже вступил в тайный сговор с Меттернихом и в Эрфурте, оказавшись наедине с Александром в доме принцессы Турн и Таксис, сразу же Открыто выступил против Наполеона: «Государь, зачем вы сюда приехали? На вас пала задача спасти Европу, и вы можете достичь этого, лишь возражая во всем Наполеону»[997]. Иные из исследователей полагали, что Талейран тем самым совершил «безрассудно смелый ход»[998]. Смелости особой здесь не было; нельзя было сомневаться в том, что Александр захочет выслушать суждение, исходящее от оставшегося весьма влиятельным бывшего французского министра иностранных дел. Талейран пытался оправдать свое беспримерное предательство тем, что, изменяя Наполеону, он действовал будто бы в интересах Франции. То были, конечно, софизмы. Талейран действовал в своих личных интересах и в интересах Австрии. Углублявшееся на протяжении ряда лет расхождение Наполеона и Талейрана во внешнеполитических вопросах упиралось прежде всего в споры о союзе: союзу с Россией, на который ориентировался Наполеон, Талейран противопоставлял союз с Австрией. Его слепая враждебность русскому союзу имела оборотной стороной столь же слепое, безудержное преклонение перед Австрией. Начиная с 1807–1808 годов Талейран действовал фактически как агент Австрии, и насмешливо-критическое замечание Наполеона Талейрану: «А вы все тот же австриец» — имело под собой глубокую почву.