Каков был его тон с простыми смертными, можете судить отсюда. По поводу недопущения французских войск в голландские владения 2): «Объявите королю Нидерландскому, что если его министры действовали в этом случае самовольно, я их арестую и всем им снесу головы». Де Сегюру, члену академической комиссии, очень одобрительно отнесшейся к речи Шатобриана 3): «Вы, сударь, вместе с Фонтаном, как члены Совета и академики, вы стоите оба того, чтобы я засадил вас в Венсенский замок... Передайте второму отделению академии, что я не желаю, чтобы на его заседаниях занимались политикой. Если же они вздумают ослушаться, я их разгоню, как неблагонадежный клуб».
Даже в те минуты, когда он не гневен и не распекает, его спрятанные коготки все-таки дают себя чувствовать 4). К Беньо, которому он только что публично наговорил самых
___________
1 ) Mémoires du prince Eugène. (Письмо, писанное Дюроком под диктовку Наполеона и адресованное к принцу Евгению, 31 июля 1805).
2 ) Письмо Наполеона к Фуше, 3 марта 1810 (Пропущенное в Correspondance de Napoléon 1 и опубликованное Тьером в его Histoire du Consulat et de l'Empire, XII, стр. 115.
3 ) De Ségur, III, 459.
4 ) Слова Наполеона к Мармону, который после трехмесячного пребывания в госпитале возвращается к нему в Испанию с раздробленной рукой и с остатками кисти руки в черном рукаве: «Вы очень дорожите этой тряпкой?» — Сент-Бёв со свойственной ему прямотой и правдивостью приводит без прикрас подлинные слова, которые Мармон не осмелился воспроизвести. (Causeries du lundi, VI, 16.) — Mémoires inédits de M. X... Когда Шампаньи был удален и заменен другим, один из его друзей отважно выступил в его защиту и стал превозносить его. «Вы правы», сказал ему император; «он был таким, когда я взял его; но от моих постоянных проборок он совсем одурел».
81
невозможных грубостей, несправедливо и с полным сознании своей неправоты, для того только чтобы произвести впечатлите на присутствующих, он обращается с такими словами 1): «Ну что, глупец, пришли вы в себя?» В ответ на это Беньо, который был ростом с тамбурмажора, нагибается, а маленький человечек поднимает руку и берет большого за ухо — «знак одуряющей милости», как говорит Беньо; благосклонный жесть господина, который находить возможным снизойти. Мало того, господин удостаивает еще пожурить его за его личные вкусы и стремления, за его грусть и желание вернуться во Францию: «Чего я хочу? — говорит Беньо. «Быть его министром в Париже? Судя по тому, что было на днях, я не удержусь долго, вряд ли дотяну до конца месяца. «Он уже уходил Порталиса, Крепа и даже Трэйара, жизнь которого была очень невесела: ни тот, ни другой уже не могли мочиться. Со мной повторится та же история, если не хуже»... «Оставайтесь здесь... Потом вы состаритесь, или, вернее, все мы состаримся, и я вас пошлю в сенат; болтайте там, сколько душе угодно».
Очевидно, чем к нему ближе, тем тяжелее становилась жизнь» 2). — «Окруженный безупречной услужливостью и мгновенным послушанием, он все-таки считает необходимым распространять вокруг себя легкое веяние страха, даже в интимной сфере своего домашнего и дворцового обихода». Он или совсем не благодарить и не хвалит за выполнение самых тяжелых поручений, или же очень небрежно: Шампаньи, министр иностранных дел, единственный раз удостоился его похвалы, когда в одну ночь заключил в Вене мир на неожиданно выгодных условиях 3); на этот раз император как-то нечаянно проговорился вслух: «Обыкновенно же он выражает свое одобрение только молча».
Если Ремюза, дворцовому префекту, удавалось с небольшими затратами одно из тех блестящих, внушительных и великолепных празднеств, на которых призывалось содействие всех искусств, чтобы развлечь и удовлетворить его, то супруга Ремюза никогда не спрашивала его, доволен ли император, а только, как он бранился — больше или меньше
________
1 ) Beugnot, I, 456, 464.
2 ) M-me de-Hémusat, II, 272.
3 ) M. de Champagny, Souvenirs, 117.
82
обыкновенного 1). «Его главный основной принцип, который он широко применяет, как в важных случаях, так и в самых пустяшных, покоится на убеждении, что истинное рвение возможно только, когда человек в напряженном тревожном состоянии».
Как невыносим тот гнет, который он дает чувствовать, какой давящей тяжестью ложится его произвол и на самую испытанную преданность и самые податливые характеры, до какой крайности он доходит в попрании и подавлении всякого проявления воли, как он умеет стеснить и придушить свободное дыхание в груди человека, — все это он отлично знает сам, лучше чем кто-нибудь. Вот что приходилось слышать от него: «Счастлив тот, кто прячется от меня где-нибудь в провинциальной глуши». В другой раз, он спросил де Сегюра 2), что, по его мнению, скажут после его смерти; и на уверенья того, что последует всеобщая неутешная скорбь, император ответил: «Ничего подобного» и, с многозначительным поднятием плеч и вздохом, очень удачно выражающим глубокий вздох всеобщего облегчения, он добавил: «Скажут: уф!»
IV.
Трудно себе представить монарха, даже абсолютного, который постоянно, с утра до вечера, стал бы сохранять свои деспотические приемы; обыкновенно, особенно во Франции, государь делит свой день на две половины, одну для дел, другую для света, и в этой второй половине, оставаясь главой государства, он, в то же время, бывает и хозяином дома; ему приходится принимать гостей, а чтобы гости не скучали и не изображали собою автоматов, он старается дать им возможность чувствовать себя легко и непринужденно.
Так держал себя Людовик XIV 3): быть со всеми вежливым, всегда приветливым, а порой и любезным с мужчинами,
1 ) М - me de-Rémusat, I, 125.
2 ) De Ségur, III, 456.
3 ) H. Tain e, L'Ancien Régime, стр. 161. — Oeuvres de Louis XIV, 191: «Главная отличительная черта этой монархии — это легкий и свободный доступ подданных к своему государю, справедливое равенство между ними, которое дает им возможность чувствовать себя, так сказать, в приветливом и учтивом общ e стве, не взирая на разницу, почти неизмеримую, в их рождении, ранге и власти. Эта общность удовольствий, которая
83
всегда предупредительным, а иной раз и рыцарски внимательным с дамами, не допускать себя до каких-нибудь резкостей, вспышек или сарказмов, не позволять себе ни одного обидного слова, не давать чувствовать людям их зависимость и подчиненное положение, поощрять свободный обмен мыслей и веселую беседу, допускать при разговоре даже некоторую видимость равенства, улыбаться на удачную реплику иногда давать, может быть, и себе самому некоторую свободу пошутить, рассказать что-нибудь к слову — такова была его салонная хартия: вполне либеральная, она необходима, как в гостиной, так и во всяком человеческом общества; иначе жизнь в нем погаснет. В обществе старого уклада соблюдете этой хартии называлось «уменьем жить» и сам король, прежде всякого другого, подчинялся этому установленному кодексу светских приличий. Традиции и воспитание заставляли его считаться с людьми, хотя бы своего круга; поэтому его придворные чувствовали себя у него в доме как гости, не переставая быть, в то же время, его подданными.