Когда она оказалась в спальне Наполеона, он в один миг раздел ее, бросил на постель и соединил ее со своей собственной славной судьбой весьма энергичным и мощным средством связи.
После этой победы император, успокоившись, вернулся к своим делам. Твердо решившись на развод, не общаясь с Жозефиной, которая проливала слезы с того дня, как обнаружила замурованную дверь, он отправил шифрованную депешу Коленкуру.
"Господин посол… Император решился наконец на развод… Император говорил о своем разводе в Эрфурте с императором Александром, которому надо напомнить, что он обещал выдать за императора свою сестру, принцессу Анну. Император желает, чтобы Вы обговорили этот вопрос с императором Александром, действуя прямо, без обиняков.
Вы должны доставить нам сведения об этой принцессе, особенно сроки, в которые она созреет для материнства".
В ожидании ответа от Александра, уверенный в его согласии император все более отстранялся от Жозефины и встречался с ней только за обедом. 14 ноября он вернулся в Париж в сопровождении Кристины, которая по-прежнему дарила ему восхитительные ночи, и императрицы, удрученный вид которой поражал придворных.
Две недели он медлил с решительным объяснением. Наконец, 30 ноября в конце обеда он объявил той, которую некогда так любил, что он намерен ее покинуть. Жозефина вскрикнула и упала на ковер в нервном припадке. О том, что произошло далее, рассказывают по-разному; поэтому я предоставлю слово месье де Боссе, свидетелю этой необычайной сцены:
«Я дежурил в Тюильри с понедельника, 27 ноября. В этот день, а также в последующий вторник и среду, я заметил искаженное лицо императрицы и молчаливую сдержанность в поведении императора. Изредка он нарушал молчание за обедом двумя-тремя вопросами, не обращая внимания на то, что ему отвечали. Обед в эти дни заканчивался в десять минут».
Потом Боссе переходит к описанию вечера 30 ноября. "Их величества сели за стол. На Жозефине была большая белая шляпа с лентами, завязанными под подбородком, частично скрывавшая ее лицо. Тем не менее я увидел, что она заплакана и сейчас с трудом удерживает слезы. Она показалась мне воплощением боли и отчаяния.
За столом в этот день царило безмолвие. Единственные слова, которые произнес Наполеон, обращаясь ко мне:
— Какая сегодня погода?
Задав этот вопрос, он вышел из столовой в гостиную;
Жозефина последовала за ним. Подали кофе; император взял чашку и знаком отослал всех из комнаты. Я немедленно вышел. Обуреваемый грустными мыслями, я сел в углу столовой в кресле, наблюдая за лакеями, которые убирали со стола. Вдруг из гостиной раздались крики императрицы Жозефины…
Один из слуг бросился к двери, но я не дал ему ее открыть. Я еще стоял у двери, когда император открыл ее сам и живо сказал мне:
— Войдите, Боссе, и закройте дверь.
Я вошел в гостиную и увидел лежащую навзничь на ковре императрицу, испускающую крики и душераздирающие стоны.
— Нет, я не переживу этого, — повторяла несчастная.
Наполеон спросил меня:
— Вы достаточно сильны, чтобы взять Жозефину на руки и отнести ее по внутренней лестнице в ее покои, где ей окажут помощь?
Я повиновался. Я приподнял ее и, с помощью императора, взял на руки, а он взял со стола канделябр и открыл дверь в небольшую неосвещенную комнату, из которой был выход на потайную лестницу. Наполеон встал с канделябром в руке на первой ступеньке, а я осторожно начал спускаться; тогда Наполеон позвал слугу, дежурившего круглые сутки у другой потайной двери гостиной, которая тоже выходила на эту лестницу; он передал слуге канделябр, в котором уже не было необходимости, так как мы достигли освещенной части лестницы. Наполеон приказал слуге идти впереди, а сам пошел следом за мной, придерживая ноги Жозефины. Был момент, когда я, задев своей шпагой стенку узкого прохода, споткнулся, и мы чуть не упали, но все обошлось благополучно. Мы вошли в спальню и положили драгоценную ношу на турецкий диван.
Император дернул звонок, вызывая горничных императрицы.
Когда в гостиной я взял императрицу на руки, она перестала плакать. Я решил, что она потеряла сознание, но, очевидно, лишь на несколько секунд. Когда я оступился, я вынужден был сжать ее сильнее, чтобы не уронить; ее голова лежала на моем правом плече, и вдруг она сказала, не открывая глаз:
— Вы прижимаете меня слишком сильно.
Я понял, что она уже не в обмороке.
Во время всей этой сцены внимание мое было приковано к Жозефине, и я не смотрел на Наполеона. Когда Жозефину окружили горничные, Наполеон прошел в маленькую гостиную, я последовал за ним. Он был в таком волнении, что начал изливаться мне, и я узнал причину того, что только что произошло на моих глазах.
— Интересы Франции и моей династии заставляют меня пренебречь сердечной привязанностью. Развод — суровый долг для меня. Три дня назад Гортензия сообщила Жозефине о моем решении разойтись с ней. Я думал, что у нее стойкий характер, и не ждал такой сцены; тем более я огорчен сейчас. Я жалею ее всей душой…