Неразбериха не мешала ему обдумывать более отдалённые, но от этого не менее серьёзные планы. В депешах из Генуи от Фейпу сообщалось, что эта республика, разрываясь между ненавистью представителей элиты и симпатиями простого народа к революционной Франции, могла в любой момент отказаться от своего нейтралитета, вступить в союз с Австрией и нанести удар по прибрежной дороге на Савону, которая служила основной коммуникацией Бонапарта. Нужно было принять предупредительные меры. Он пошлёт в Савону Четырнадцатый полк Червони с указанием провести разведку в Вольтри. Он скажет Червони, чтобы тот, если Вольтри свободен от австрийцев, направил туда сотню кавалеристов. Пусть эти кавалеристы прикрепят к шляпам лавровые ветви и, продвигаясь к Генуе, как можно громче кричат о славных победах французского оружия. Это позволит ему убить двух зайцев: укрепить тыл в Савоне и обезопасить себя от генуэзцев. Если же австрийцы больше не будут угрожать Дего и дадут ему возможность свободно двигаться на запад, он сможет оставить дорогу Савона — Каркаре и сделать своей основной коммуникацией куда более короткий и удобный путь Лоано — Бардинето. Он прикажет Червони эвакуировать склады из Савоны и ускорить отправку артиллерии — в частности, осадных орудий — в Лоано на случай, если пьемонтцы будут цепляться за Чеву.
Теперь, решая эти задачи, он подошёл к той черте, за которой начиналось явное и открытое неподчинение Парижу, на которое он втайне решился ещё до начала кампании. Подробные письменные инструкции Директории категорично требовали оставить пьемонтцев в покое, если последние уберутся с его пути, и сосредоточить все силы на выдворении австрийцев из Италии. Теперь наступил момент, когда исходя из конечных целей он мог это сделать и направить армию на разгром уже трижды битого Болье. Он же намеревался сделать нечто прямо противоположное: сначала покончить с пьемонтцами и полностью вывести их из борьбы. Последние шаги Бонапарта должны были открыто и недвусмысленно заявить о его бунтарских намерениях. Это требовало огромного мужества — даже несмотря на то что у него был Саличетти (можно ли ему доверять?), который защитил бы его перед Директорией (хотя пока он не скажет об этом Саличетти ни слова). Для молодого, малоизвестного генерала вроде него такой поступок был крайне опасен. После предательства Дюмурье на поле сражения французское правительство не слишком благосклонно относилось к генералам, которые не повиновались его указаниям. Но надо было идти на риск. Все его мечты о будущем — неясные, но ослепительные — были построены на этом. Он ехал, сжав губы и нахмурившись. Эти дураки в Париже не понимают, что он не может сражаться с австрийцами в Ломбардии, имея в тылу и на флангах враждебно настроенных пьемонтцев; сокрушив же их, он будет иметь сравнительно прямые и короткие пути коммуникации с Францией. Он всё так ясно представлял себе... Чего бы это ни стоило, он будет придерживаться этого секретного плана и поставит на карту свою карьеру. Это был Рубикон Бонапарта; рано или поздно он перейдёт его.
Судьба! Что за судьба ждала его? Ещё полгода назад он бедствовал, лишённый какой бы то ни было поддержки. Теперь, командуя целой армией, Бонапарт обладал такими возможностями, которые тогда ему и не снились. События, неподвластные его воле, сделали эти мечты реальностью. Какие невидимые силы играют человеческими жизнями, лепят из них такие же непонятные фигуры, какие ветер лепит из облаков? В письме, которое было написано под влиянием потрясения, вызванного внезапной гибелью молодого Шове, он сказал: «Мы живём среди непостижимого». Это было верно. Он всегда чувствовал нечто подобное. Ах! Он не будет погружаться в эту метафизику. Куда полезнее вернуться к размышлениям о Серюрье, который сообщил, что его продвижение приостановилось из-за снегов, всё ещё лежавших на высокогорных перевалах.
Бонапарт проскакал мимо замка Коссерия, крутые подступы к которому были завалены мёртвыми телами, и въехал в деревню Миллезимо, где солдаты из арьергарда Ожеро запоздало рылись в уже разграбленных, напоминавших вскрытые склепы старых лавках. Затем он повернул налево, переправился через бурную речку рядом с разрушенным мостом ещё римских времён и начал долгое восхождение на горный массив Монтецемоло. Здесь и там на дороге собирались группами солдаты и разбивали биваки, чтобы приготовить на кострах что-нибудь съестное. Справа от него чернели в тени перевалы. Зато вершины гор ослепительно сияли в золотом свете солнца. Хотелось вполне насладиться этими изумительными красотами. Но теперь эти горы говорили только о трудностях, которые приходится испытывать его армии.
Неровная, узкая дорога вела всё выше и выше, и всё новые и новые горизонты открывались перед его взором. Он обогнал поднимавшийся в гору батальон оборванных солдат. Они едва взглянули на него, и только один набрался храбрости прокричать ему вслед:
— Эй! Малыш! Когда мы увидим твою хвалёную Италию, где будет много еды?
Он бодро крикнул в ответ:
— Мужайся, храбрец! Ещё одно усилие! Ещё одна победа!
Да, одна решительная победа над Колли откроет им дорогу и даст всё. Но совершенно необходимо разгромить его как можно скорее. Он мог посочувствовать этому босому и оборванному солдату, миля за милей тащившему на себе тяжёлые боеприпасы и мушкет, но его железная воля заставляла солдат маршировать, голодали те или нет. Как бы то ни было, с такими храбрецами он завоюет Италию. Он не сомневался.
Монтецемоло лежал на высоте семисот метров. Должно быть, Бонапарт почти достиг вершины, когда впереди показался Ожеро. Огромный, на огромной лошади, с огромным орлиным носом, грубым, обветренным, посиневшим от холода лицом, Ожеро напоминал чудовищных размеров хищную птицу.
— Добрый день, генерал! — сказал этот грубый кавалерист. — Вы поднимаетесь наверх для обзора? Чертовски много стоит увидеть, когда сюда карабкается такой молодой человек, как вы! Хотя мои босоногие канальи этого не оценят.
— Отчасти для обзора, генерал, — с улыбкой ответил Бонапарт. — А отчасти посмотреть, как у вас идут дела. Вы связались с Серюрье?
— Да.
Их легковооружённые отряды поддерживали связь. Серюрье продвигался западнее, по долинам, которые вели прямо к Чеве. Несмотря на то что дивизия была ещё далеко, её наступление развивалось в полном соответствии с приказами об оставлении Монтецемоло. Ожеро также готовился идти на Чеву, но с востока. Одна из его бригад собралась немного раньше остальных и теперь строилась в походную колонну.
— Вам надо бы подняться на самый верх. — сказал Ожеро. — Оттуда всё видно лучше.
Они вместе поехали по крутой ухабистой дороге. За поворотом стояла бригада, выстроенная в длинную колонну и готовая к маршу. Пробиваясь сквозь ряды, Ожеро отчаянно сквернословил:
— Парни, прочь с дороги! Вы думаете, мы птицы, чтобы лететь у вас над головами? Хотел бы я ей быть! Как бы я тогда нас... вам сверху на макушки!
Солдаты смеялись и расступались в стороны.
Они заехали за выступ замшелой скалы, казавшейся удивительно зелёной на фоне пронзительно голубого неба, и Бонапарт от удивления осадил лошадь. Там, далеко на горизонте, виднелась цепь высоких гор, казавшихся почти нереальными. Покрытые снегом вершины ослепительно сверкали в лучах утреннего солнца. Белый цвет снега переходил в розовое и аметистовое, а подножия казались окутанными голубой дымкой. Альпы! Ожеро ухмыльнулся.
— Недурно, да? И всё равно я променял бы эту красоту на вид с Монмартра... особенно если бы обнимал при этом хорошенькую девочку! — Куда бы ни забрасывала Ожеро романтическая судьба, в нем всегда были живы воспоминания беспризорного парижского детства.
Бонапарт не обращал внимания на Ожеро. Очарованный открывшимся видом и охваченный пафосом, повернулся к стоявшим на дороге солдатам и с неподдельным воодушевлением, с чувством вершителя судеб Истории помахал им рукой.