Бонапарт оставался непреклонен.
— Я настаиваю, чтобы она приехала, брат! Она должна приехать! И скажи ей, что к её приезду я уже буду в Милане.
Жозеф покровительственно похлопал его по спине.
— Ты всегда считал, что вишни за стеной соседского сада в твоих руках, мой дорогой. До Милана ещё далеко. Но Бог с тобой! До свидания!
Жозеф сел в экипаж, где уже находился молодой и красивый Жюно, прихвативший все неприятельские знамёна. Прощание закончилось; Жюно был взволнован мыслями о том, что ему предстояло увидеть и сделать в Париже.
— До свидания, мой генерал! — весело крикнул Жюно. Он радовался поездке. С каким важным видом он будет расхаживать среди столичных дам! Сколько любовных побед он одержит! — Удачи! К новым победам!
Форейторы щёлкнули кнутами. Экипаж покатился по убогой деревушке, мимо утопавших в грязи домов. Какие-то оборванные солдаты прокричали вслед путешественникам несколько непристойных шуток. Не грешно посмеяться над этими важными шишками из начальства армии Республики.
Он с тоской наблюдал за тем, как экипаж удалялся и наконец исчез за поворотом дороги, которая вела в далёкую Савону и ещё более далёкую Францию. Они увидят Жозефину!
Однако пора было ехать на встречу с Массена, который продолжал теснить пьемонтцев к крепости Кераско.
Он приказал подать лошадь и кавалерийский эскорт для сопровождения.
Погода опять испортилась, затрудняя продвижение его войск. Он поскакал по изрытой колеями, залитой водой дороге вдоль живой изгороди из распускавшегося по весне кустарника. Местность была ровной как стол. Далеко слева и позади едва проглядывались горы с висевшими над ними серовато-белыми облаками. Как хорошо было оказаться на этой равнине, хотя его проклятая кавалерия не шла ни в какое сравнение с прекрасной пьемонтской конницей! Необходимо было найти для кавалерии нового командира, которому можно было бы доверить повести её в разведку, а потом и в атаку, командира, который сам бы бросался впереди всех на врага, а не занимался бы оправданными военной наукой ретирадами. Какая жалость, что убили старого Стенжеля, хотя старик и не любил его и даже несправедливо обвинял перед смертью в своей гибели. Никто в этой армии не любил его, за исключением близких друзей. Правда, некоторые начинали уважать его и считать, что он был вовсе не глуп.
На дальних полях блуждали солдаты. Мародёры! Он нахмурился. Все его усилия не могли остановить это зло, тем более непростительное, что город Мондови хотя и неохотно, но исправно снабжал его армию всем необходимым (в счёт контрибуции он получил также миллион наличными). Однако теперь эти разбойники грабили всех подряд с ещё большей жестокостью, чем делали это в горах. Кишевшее вокруг армии воронье скупало их трофеи за гроши и Подбивало на новые грабежи. Не было в окрестностях ни одной деревни, ни одного дома, которые не подверглись бы разграблению, порой проходившему с такими ужасными зверствами, что это, как написал он в докладе Директории, «заставляло его краснеть за человечество». В Дикой Охоте за наживой войска рассыпались по всей захваченной территории. Он перепробовал всё: приказы, расстрелы, воззвания к этим бандитам, вызывавшим злобу и презрение у более стойких к искушениям товарищей, которых было меньшинство, но которые тем не менее всегда оставались на своём посту и выносили всю тяжесть сражений. Он ничего не мог поделать с этой ордой разбойников, оправдывавшихся тем, что им обещали отдать Италию на разграбление. А теперь они находились в Италии. Возможно, это был его промах.
Он подъехал к убогому селению, из которого доносились крики и жалобные вопли. Перед одним из домов стояла повозка, на которой сидела отвратительного вида женщина — одна из тех старых ведьм, которые вечно увязываются за армией. Повозка была уже доверху нагружена разной домашней утварью. Трое солдат, застряв в дверях, протаскивали через них кровать. Две растрёпанные крестьянки, истошно вопя, старались помешать им. Женщина на повозке смеялась.
— Порядок, ребята! Держите кровать крепче! Я дам вам за неё бутылку коньяку! — Она оглянулась и, увидев генерала с эскортом, неожиданно закричала совсем другое: — Эй, ребята! Бегите в поле! Это замухрышка! Это Бонапарт!
Как следует стегнув своего осла, она пустилась наутёк. Солдаты бросили кровать и побежали в поле. Крестьянки, вцепившись в уздечку его коня, из последних сил причитали:
— Синьор генерал! Ради Бога, защитите нас от этих солдат. Они утащили из дома всё, что только можно. Даже распятие со стены украли!
Бонапарт послал часть эскорта в погоню за старухой, а другую — на поле, за убегавшими солдатами. Ждать, пока тех доставят назад, пришлось недолго. Старая карга на повозке поносила его непристойной бранью. Она следовала за армиями во всех революционных кампаниях. Теперь она вопила, что никто и никогда не мешал ей, кроме этого проклятого сопляка-генерала. Он ничем не лучше какого-нибудь аристократишки! Небось его жена — эта потаскушка, от которой Баррас избавился, — сплавив его в армию, крепко наставляла ему рога в Париже!
Насмешки этой жалкой старой гадины задели его до глубины души. Из каких слухов она черпала эту мерзость? В армии не место сплетням. Старуха продолжала бесноваться. Он сурово приказал двум офицерам из эскорта остаться и проследить, чтобы всё похищенное было возвращено женщинам, а потом препроводить эту мегеру в город и передать в руки военной полиции. Ещё двум офицерам он приказал отправить арестованных мародёров в штаб.
Сердито, почти гневно главнокомандующий обратился к этим трём оборванным, обозлённым негодяям:
— Вы не солдаты! Вы разбойники! Разве вы не слышали моих приказов? Сколько ещё уроков я должен вам дать? Мои распоряжения надо выполнять! Завтра вы будете расстреляны перед строем. Вы будете навеки опозорены и обесчещены. Вы грабите в то время, когда ваши товарищи сражаются. Вы недостойны быть солдатами французской армии!
Все трое были пьяны и глупы, но один из них оказался ещё и наглецом.
— Что ты болтаешь, Малыш! И это республиканец? Стало быть, в этой армии красть дозволено только офицерам? Они могут тащить целыми фургонами, а бедный солдат не имеет права заработать на стакан вина? Ба! — Он сплюнул. — Прощай, равенство! Это я говорю тебе, дерьмо!
Бонапарт поехал своей дорогой. Эта скотина сказала правду. Офицеры грабили без стыда и совести, а высшее начальство вывозило награбленное целыми обозами. Ничто не могло изменить положение. Они плевали на самые суровые приказы и снова шли на разбой. Полицейских подразделений, которые он создал, явно не хватало, да и были они ничем не лучше других. Вся таившаяся в людях мерзость прорвалась наружу и вылилась в разнузданный грабёж. Можно ли было ценой таких преступлений, дававших выход самым отвратительным страстям, добиться славы, к которой он стремился? Но если посмотреть на всё это с другой стороны, то он не нёс ответственности за людей, которые оказались в его распоряжении. Нужно пользоваться тем, что есть.
Настал следующий день, шестое флореаля. Снова шёл дождь. Закутавшись в плащ, Бонапарт ехал по длинной, широкой, мощённой булыжником улице Кераско, заканчивавшейся высокой триумфальной аркой семнадцатого века.
Сильная крепость, окружённая стеной с палисадом, сдалась без боя. После нескольких пушечных выстрелов небольшой гарнизон Колли поспешил очистить Кераско, даже не дожидаясь, пока заклепают пушки. Дивизия Массена вошла сюда по приглашению насмерть перепуганного магистрата в одиннадцать часов утра. Теперь его солдаты разбили привал на берегах реки Стура, прямо у городского моста.
С тонкой проницательностью Бонапарт взвешивал преимущества своего положения. У него не было желания начинать осаду Турина. Войска и так стояли достаточно близко от столицы Пьемонта, чтобы напугать до судорог королевский двор. Усиливая моральное давление, он послал Ожеро в сопровождении двух видных пьемонтских революционеров занять находившийся далеко справа город Альбу. Мятежники докладывали, что охваченный революционным брожением город с радостным нетерпением ждал поддержки французов, чтобы создать свободную республику по французскому образцу. Кроме того, захват Альбы был первым стратегическим шагом к следующему акту кампании против Болье, который должен был начаться после капитуляции Пьемонта. Он по-прежнему стойко препятствовал любой попытке австрийцев прийти на помощь союзникам и семь раз отмерял перед тем, как один раз отрезать.