Он долго не покидал берег, наблюдая за этой рискованной операцией. Шёл уже третий час дня. Обстрела с другого берега не было. Паром продолжал ползать туда и сюда. Большая часть пехоты Даллеманя уже переправилась. В сторону другого берега тянулся плавучий мост из стоявших одна за одной лодок, через которые были перекинуты доски. Около моста лихорадочно суетились сапёры. Слева от Бонапарта расположилась на поле дивизия Лагарпа. Почти все солдаты, измученные бесконечными переходами, спали мёртвым сном. Как только мост будет закончен, они начнут переправу. Нужды в его присутствии здесь больше не было. Покинув поле кипучей деятельности, за которой вместе с ним наблюдала толпа горожан, он поехал к выходившим на реку воротам Боргетто, миновал внизу поросшие дёрном, облицованные кирпичом стены и оказался в Пьяченце.
Как всегда, Бертье опередил командующего. Он со штабом обосновался в палаццо Скотти. Бонапарт въехал во двор огромного дворца эпохи Возрождения с таким видом, словно этот дом был его собственностью, и по лестнице поднялся в комнату, где уже работал начальник штаба.
— Даллемань переправился! — заявил главнокомандующий, сияя от удовольствия. Только теперь он осознал всю степень мучившей его тревоги. — Андреосси наводит плавучий мост для Лагарпа. Сегодня к вечеру все передовые части окажутся на той стороне. — Он вспомнил об австрийских гусарах. — Стоило промедлить день, и было бы уже поздно. Нам крупно повезло, что Пьяченца сдалась без боя. — Он бросил треуголку на стол. — Где наместник? Вы доставили его в целости и сохранности?
Когда сегодня ночью наместник Пьяченцы граф ди Сан-Витале, сердитый и недоверчивый, собственной персоной явился в штаб, располагавшийся ещё в Кастель-Сан-Джованни, Бонапарт резко заявил этому вельможе, что собирается двинуть войска на Парму, дабы наказать герцога за его участие во враждебных действиях против Франции. Единственная возможность для герцога избежать расплаты заключается в немедленном прекращении военных действий и проведении мирных переговоров в Париже на условиях, которые он продиктует позже. Тем временем он вежливо, но решительно предложил графу остаться с ним, «дабы самому убедиться в том, что со стороны города Пьяченцы не последует никакого сопротивления».
Уродливое лицо Бертье расплылось в улыбке.
— Он здесь, генерал.
Бонапарт потёр руки, как поступал всегда, когда дела шли удачно.
— Приведите его.
Бертье немедленно поднялся, зашёл в соседнюю комнату и вскоре вернулся с их невольным гостем. Это был моложавый человек, одетый в длинный камзол и узкие штаны до колен в стиле «старого режима». Граф ди Сан-Витале принадлежал к самому знатному роду Пармы и хорошо сознавал это. Он высоко и надменно держал аристократическую голову, всем своим видом показывая, с каким презрением относится к окружавшим его грубым революционерам.
— Вы желали видеть меня, генерал? — Он небрежно стряхнул пылинку с камзола и поклонился. — Имею честь быть в вашем распоряжении.
— Прошу садиться, господин граф. — Гость проигнорировал приглашение и остался стоять. — Сегодня рано утром я дал вам знать, что ваш повелитель имеет только один шанс избежать справедливого гнева Французской Республики, а именно заключить немедленное перемирие на условиях, с которыми я и хочу вас ознакомить.
Итальянец иронически улыбнулся.
— И каковы же эти условия, генерал?
Бонапарт обернулся к Бертье:
— Вы подготовили проект, генерал?
Начальник штаба передал ему листок бумаги.
— Вот эти условия, синьор граф, — и он начал резко и чётко читать с листа:
— «Статья первая. Военные действия между армией Французской Республики и армией Герцогства Парма прекращаются до тех пор, пока не будет заключён мир между договаривающимися сторонами. Герцог Пармский пошлёт своих представителей в Париж для встречи с представителями Исполнительной Директории.
Статья вторая. Герцог Пармский заплатит военную контрибуцию размером в два миллиона ливров французскими деньгами, из которых пятьсот тысяч будут выданы в течение пяти дней, а остальные в последующие десять дней.
Статья третья. Он передаст французской армии тысячу двести упряжных лошадей с полной сбруей и хомутами, четыреста кавалерийских лошадей с полной сбруей и сотню верховых лошадей для высшего офицерского состава.
Статья четвёртая. Он передаст по выбору главнокомандующего двадцать картин из тех, что имеются в герцогстве на сегодняшний день.
Статья пятая. В течение пятнадцати дней он доставит на склады армии в Тортоне десять тысяч центнеров пшеницы, пять тысяч центнеров овса и в течение того же срока передаст в распоряжение главного интенданта две тысячи волов для нужд армии.
Статья шестая. При условии выплаты вышеупомянутой контрибуции Герцогство Парма до момента окончания переговоров в Париже будет считаться нейтральной стороной».
Он бросил взгляд на молодого наместника, который слушал его очень внимательно.
— Таковы мои условия, синьор граф. Полагаю, вы понимаете, что я мог сделать их более жёсткими.
Граф ди Сан-Витале слегка поклонился.
— Весьма вам признателен, синьор генерал. По-моему, такие условия ничем не отличаются от разбоя.
Бонапарт резко и гневно возразил ему:
— Я не собираюсь обсуждать их с вами! Вам предлагается без задержки передать их вашему повелителю! — Он протянул листок.
Граф принял бумагу, взглянул на неё, а затем тщательно сложил, прикасаясь к ней кончиками пальцев, словно боялся испачкаться в плебейской грязи.
— Следовательно, синьор генерал, я больше не являюсь вашим пленником и наконец волен удалиться?
Какими нелепыми казались эти вычурные, манерные фразы в устах столь жалких, беззащитных людишек! Бонапарт с нескрываемым раздражением ответил:
— Вы совершенно свободны, синьор граф. Только немедленно передайте этот документ своему герцогу!
Но граф ди Сан-Витале так и не оставил своих надменных манер.
— Я сделаю это, синьор генерал. — Он поклонился и сказал по-французски: — Честь имею, месье!
Затем граф не торопясь повернулся и вышел из комнаты. Бонапарт проводил его взглядом, а затем, обернувшись к Бертье, усмехнулся.
— Щенок! — бросил он.
Всю оставшуюся часть дня Бонапарта продержало в штабе множество неотложных дел. Пришлось выполнять уйму обязанностей: всё в этой армии держалось только на нём — у главнокомандующего не было подчинённых, которым он хотя бы на минуту мог доверить вопросы снабжения и транспорта, размещения складов, организацию госпиталей и санитарных служб, улаживание дел с местными властями, разработку многочисленных требований к проведению реквизиций. Пришло сообщение о том, что десятитысячная Альпийская армия Келлермана движется к нему на подкрепление через Пьемонт, по Валь д’Аоста и долине Стуры. Вызывали беспокойство постоянные жалобы на грабежи. В Пьяченцу пробрались дезертиры, всегда рыскавшие в тылу своих частей, взломали лавки и надругались над жителями. Сообщалось, что некоторые офицеры крали лошадей. Эти новости привели его в ярость. Придётся расстрелять ещё несколько этих негодяев! Его всегда преследовал страх, что местные жители, страдающие от мародёрства, не выдержат и поднимут против французов восстание.
До самого наступления темноты он так и не нашёл времени спуститься к реке. Картина, открывшаяся перед ним в наступивших сумерках, была живописной. Огромные костры, разведённые у беспорядочной вереницы маркитантских повозок, освещали тысячи гусар и драгун в медных шлемах, лошадей, шумно хрупавших реквизированным в Пьяченце кормом... Группы осмелевших горожан стояли и глазели на этих ставших легендарными солдат. В свете костров, располагавшихся через каждые десять ярдов, по наведённому мосту, который раскачивался на поддерживавших его лодках, шли на другой берег кавалеристы, ведя в поводу своих коней.