Всё приводит меня в отчаяние. Ничто не может излечить меня от болезненного одиночества и от змей, сосущих мою душу. Мне прежде всего нужно твоё прощение за те безумные, бестолковые письма, которые я написал тебе. Если ты здорова, то поймёшь, что та же пламенная любовь, которая возвышает душу, может заставить человека ошибиться. Я непременно должен убедиться, что тебе ничто не грозит. Любовь моя, отдай все ради своего здоровья и пожертвуй всем ради своего спокойствия! Ты такая нежная, слабая и больная; а время года такое жаркое, и путь неблизкий. Я на коленях умоляю: не подвергай себя опасности. Какой бы короткой ни была жизнь, пройдут три месяца и... Как, ещё три месяца мы не увидим друг друга!.. Я трепещу, моя любовь, не смея заглядывать в будущее: всё там ужасно, а единственное, что успокаивает других людей, находящихся в таком же состоянии, во мне отсутствует. Я не верю в бессмертие души. Если ты умрёшь, я тотчас же умру следом, но эта смерть будет простым уничтожением, лишённым всякой надежды.
Мюрат пытается убедить меня, что твоё недомогание незначительно; но ты ничего не пишешь; прошёл месяц с тех пор, как я получил от тебя последнее письмо. Ты нежна, полна чувств, и ты любишь меня. Ты, глупышка, борешься с болезнью и невежественными докторами, оставаясь вдали от того, кто избавил бы тебя от всех болезней и даже вырвал бы тебя из объятий самой смерти... Если твоя болезнь затянется, попроси, чтобы мне дали отпуск — я смогу приехать и хоть час провести с тобой. За пять дней я добрался бы до Парижа, а на двенадцатый вернулся бы в мою армию. Без тебя, без тебя Я здесь бесполезен. Сделай это для того, кто любит Славу, для того, кто служит Франции, но душа которого томится в изгнании; когда мой нежный друг страдает, я не могу хранить хладнокровие, необходимое для того, чтобы одерживать победы. Я не знаю, какие выражения найти, не знаю, что делать; мне хочется сесть в почтовую карету и самому отправиться в Париж; но честь, к которой ты так чувствительна, удерживает меня на месте вопреки желанию сердца. Из жалости ко мне попроси кого-нибудь написать за тебя; позволь мне знать, что у тебя за болезнь и чего следует опасаться. Наша судьба действительно ужасна. Только поженились, только соединились, как пришлось расстаться! Мои слёзы орошают твой портрет; он всегда со мной. Мой брат тоже не пишет. Ах! Несомненно, он боится поведать то, от чего я не найду лекарства. Прощай, моя любовь; как тяжела жизнь и как сильно зло, от которого страдают все!!!
Шлю тебе миллион поцелуев; верь, что никогда не встретишь любви, которая была бы равна моей, любви, которая продлится всю мою жизнь! Вспоминай обо мне почаще и пиши дважды в день. Скорее избавь меня от боли, терзающей мою душу. Приезжай, приезжай скорее, но сначала позаботься о своём здоровье.
Б.».
Он посыпал письмо песком, поцеловал, сложил, запечатал, а затем позвонил слуге, чтобы тот взял его и отдал курьеру, собиравшемуся в долгий путь до Парижа.
Жозефина! Каждая мысль о ней отдавалась в его сердце болью. Возможно, он никогда больше не увидит её! Что могло с ней случиться? Когда он расспрашивал Мюрата, тот вёл себя так странно, был таким уклончивым... Какую страшную тайну он скрывал? Не весть ли о медленной, но смертельной болезни?
На следующее утро он вместе с Марионом вышел под нестерпимо яркое, палящее июньское солнце. Несмотря на свою молодость, Мармон был очень опытным артиллерийским офицером и мог сильно помочь ему при осмотре крепости и отборе орудий, которые Бонапарт собирался взять для создания осадной артиллерии в Мантуе. (Просто не верится, что он до сих пор не может взять эту крепость, окружённую со всех сторон озёрами и болотами, словно остров!)
Они вместе с военными инженерами шли к фортификационным сооружениям. Как это ему надоело! Он не мог думать ни о чём, кроме Жозефины — всю ночь он пролежал без сна, мучимый одной мыслью: Жозефина больна! Конечно, она не могла сама сообщить ему, что заболела. Писем от неё не было уже целый месяц. А вдруг это только его фантазия, единственная цель которой — оправдать Жозефину, не желающую уезжать из Парижа? Нет, он не имел права на подобные подозрения! Она не могла обмануть его ожиданий. Нельзя было и думать о том, что она способна лгать. Если бы только она была здесь...
Стоя на крепостном валу и осматривая пушки, многие из которых сохранились здесь со времён войны 1742— 1748 годов, он видел пыльную дорогу, извивавшуюся между виноградниками и уходившую в сторону далёкого Парижа. Если бы он мог сейчас помчаться по этой дороге!
Закончив подробный и обстоятельный осмотр, они возвратились в штаб-квартиру, располагавшуюся в цитадели. Он чувствовал, что не может оставаться один, а потому пригласил молодого Мармона побыть с ним — несомненно отвлекая того от какого-то весёлого застолья.
Сидя в прохладной полутёмной комнате, он велел принести им охлаждённого снегом вина. Два молодых человека подняли свои бокалы.
— За здоровье моей жены, Мармон! — сказал Бонапарт. Выпив и поставив бокал, он вынул из кармана миниатюру с её портретом. — Разве она не прекрасна? В мире нет ей подобной. Ты должен признать это, — Он протянул миниатюру Мармону; но — перст судьбы! — портрет выскользнул из его руки и упал на каменный пол. Стекло разлетелось вдребезги.
Бонапарт был суеверен: это пустяковое событие пронзило его сердце. Мармон оказался проворнее, быстро поднял миниатюру и, отдавая её, озабоченно поглядел на старшего друга.
— Как вы бледны, генерал! — с тревогой в голосе сказал он. — Вы не заболели?
Бонапарт взял себя в руки и заговорил, ещё не придя в себя от шока.
— Мармон, — произнёс он, как лунатик, — моя жена или очень больна... или неверна мне!
— Вздор, генерал! — рассмеялся Мармон. — Кто сейчас верит в такие приметы?
Бонапарт прервал его. Этот случай потряс генерала до глубины души. Он должен был знать, что случилось, должен!
— Разыщи в штабе лучшего курьера! — резко приказал он. — И сию же минуту пришли его ко мне!
Он прошёл в свою комнату, чувствуя себя так, словно получил смертельную рану. Через несколько минут Мармон вернулся с егерем.
— Мой генерал, — сказал Мармон, — это лучший курьер штаба. Когда-то, до Революции, он был жокеем, — улыбнувшись, добавил он.
Бонапарт взглянул на гонца.
— Как тебя зовут? — спросил он.
Егерь отдал честь.
— Простак, мой генерал!
— Прекрасно! Приготовься немедленно отправиться в Париж. Сейчас я напишу письмо. Ты поедешь как можно скорее, останавливаясь только для того, чтобы сменить лошадь, и доставишь письмо мадам Бонапарт. Пробудешь там не дольше четырёх часов, а затем немедленно вернёшься ко мне, где бы в тот момент ни находился штаб. Если обернёшься за восемь дней, получишь щедрую награду. Понял?
Курьер вытянулся в струнку:
— Отлично, мой генерал! Я заслужу награду!
— Теперь иди собираться. Мармон даст тебе достаточно денег, чтобы брать на станциях лучших лошадей.
Они оставили Бонапарта одного. Тот сел и начал писать второе за сутки письмо.
«Штаб-квартира, Тортона, полдень 27 прериаля.
Год IV Республики, единой и неделимой.
Бонапарт, главнокомандующий Итальянской армией.
Жозефине».
Минуту или две он сидел, прикусив кончик пера, которым писал. Нет, он ничего не скажет о разбитом стекле на портрете. Он ни словом не обмолвится о своих сомнениях. Может быть, это только его фантазия. Может быть, она действительно больна, серьёзно больна. Одновременно он напишет в Париж Жозефу и вытянет из него письмо. Жозеф тоже не писал ему. Что они все скрывали от него?
Он начал писать быстро и неразборчиво: некогда было аккуратно выводить буквы.
«Моя жизнь — сплошной кошмар. Ужасные предчувствия душат меня. Отныне я не живу; я потерял больше чем спокойствие, больше чем счастье, больше чем жизнь: я остался без надежды. Я посылаю к тебе курьера. В Париже он пробудет только четыре часа, а затем повезёт мне твой ответ. Напиши мне страничек десять: это единственное, что сможет утешить меня. Ты больна, ты любишь меня, я огорчил тебя, ты беременна, а я не могу увидеть тебя. Эта мысль не даёт мне покоя. Я был так несправедлив к тебе, что не знаю, как искупить свою вину. Я проклинаю себя за то, что оставил тебя в Париже — ты там заболела. Прости меня, моя подруга; любовь, которую ты внушила мне, лишила меня рассудка, и я никак не могу обрести его вновь. Нельзя излечиться от подобного недуга. Меня одолевают ужасные предчувствия; мне хватило бы просто увидеть тебя, на два часа прижать тебя к моей груди и вместе умереть. Кто заботится о тебе? Мне представляется, что ты послала за Гортензией; я в тысячу раз больше люблю это милое дитя за то, что она хоть немного утешает тебя. Что же касается меня, то я не буду знать утешения, покоя, надежды до тех пор, пока не увижу посланного к тебе курьера, пока в подробном письме ты не объяснишь мне, в чём заключается твоя болезнь и насколько она опасна. Если она действительно опасна — предупреждаю тебя, я немедленно отправлюсь в Париж. Мой приезд излечит тебя. Я всегда был счастливчиком; никогда судьба не сопротивлялась моей воле; но сегодня я сомневаюсь во всём. Жозефина, как ты можешь хранить столь долгое молчание и не писать мне? Твоё последнее письмо от третьего дня этого месяца огорчило меня. И всё же оно всегда у меня В кармане. Я постоянно держу перед глазами твой портрет и твои письма.