Единственным человеком, до глубины души потрясённым свершившимся, была сама Мария Валевская. В Варшаве, хорошо помнившей Екатерину Великую, очень немногие относились к Наполеону хуже, чем к ней. По сути, его считали целомудренным военачальником, так как он никогда не таскал с собою в походах не то что целого обоза женщин, как некоторые из его маршалов, но даже и одну любовницу. В штабе любой из армий Республики были молодые женщины, переодетые адъютантами, денщиками или гусарами, и порой даже они действительно служили, выполняя не только личные обязанности, но и воинский долг. Несмотря на жёсткий запрет на присутствие жён и женщин вообще, прекрасная мадам Фурье направилась в Каир со своим мужем, облачившись в костюм легковооружённого кавалериста. На исходе кампании она ехала рядом с Бонапартом уже в форме генерала с треуголкой на прекрасной головке. Поляки понимали, что великий военачальник хочет иметь при себе красивую женщину, и Наполеон хотел лучшую из них.
Возможно, София была права. В облике Наполеона не было ничего отталкивающего. В тридцать семь лет он выглядел привлекательным, хотя рост составлял всего лишь пять футов и три дюйма. Последнее время он немного сутулился. На его широкой и сильной груди почти не было волос, что совсем не нравилось Марии, которая привыкла к густой седой шерсти, покрывавшей худосочную грудь графа. Необъятная грудная клетка переходила в узкую талию. Ноги с маленькими ступнями были красивы, руки — отточены и мускулисты. Ухоженные кисти рук имели прекрасную форму. Кожа была белой, лицо — свежего и здорового оттенка. Голова казалась очень большой, брови были широкими и редкими. Довольно жидкие волосы императора имели каштановый оттенок, уши были безупречной формы. Привлекательные голубые глаза таили в себе множество оттенков настроения — они могли быть и нежными, и суровыми, и беспощадными. Уголки красивого рта с прямой и тонкой линией губ в трудные периоды жизни клонились вниз. Глубокая впадина под нижней губой делала более рельефным упрямый подбородок. Греческий нос отличался безупречностью, зубы — здоровьем и белизной: они никогда не беспокоили его. Каждая черта в отдельности была выше всяких похвал, однако в целом получалась противоречивая картина. Но когда его лицо светилось любовью или страстью — называйте как хотите, — когда глаза излучали нежность, он был прекрасен. Именно такое лицо видела всегда Мария Валевская.
Любая власть приносит наслаждение. И Марии нравилось властвовать над ним, однако она делала это с осторожностью. Как правило, в ожидании своего повелителя она ложилась в красивой позе на огромную кровать с широким пологом, и когда он приближался, отворачивалась и шептала: «Нет, Наполеон, нет». Иногда, осмелев, она ложилась в постель в ночной рубашке.
— Что это? — говорил он. — Где же моя прекрасная голубка?
— Что ты сделал сегодня для Польши? — спрашивала она.
— Терпение, дитя. Ещё слишком рано.
Затем она начинала говорить о своём: о том, что создание настоящего временного правительства положит начало созданию армии; что некоторые эскадроны польской лёгкой кавалерии должны быть присоединены к охране императора и так далее.
Он садился на край постели и слушал. Никакой другой женщине он не позволил бы смешивать любовь и политику, но она была больше, чем просто любовница. Она была его «польской женой». В Париже императрица Жозефина, постоянно выражавшая своё недовольство мужем, изменяла ему, и он более ей не доверял. Мария стала самой искренней и нежнейшей любовью в его жизни. Все другие женщины, включая его сестёр, жаждали корон, королевств, герцогств, дворцов и диадем. Одна Мария ничего не хотела для себя — только для своей страны. Он стремился сделать её счастливой, мечтая, чтобы она полюбила его так же, как свою разодранную на части страну. Поэтому он внимательно выслушивал её.
— Поцелуй меня, моя голубка.
— Но ведь ты обещал, Наполеон.
— Я выполню свои обещания, будь уверена. Я уже сделал так, что Россия отдала часть Польши, которую незаконно присвоила. А тем временем твои политиканы должны объединиться. Как там дела? У вас есть несколько прекрасных, патриотически настроенных людей. Я знаю, чести и мужества им не занимать. Но этого недостаточно. Вы должны объединиться. Сними это.
— Но, Наполеон, разве ты не можешь сказать всему миру?..
— Поцелуй меня.
Она никогда слишком долго не испытывала его терпения, и вот ещё одна жертва была принесена Польше.
— Будь ко мне снисходительна, Мария. Я устал.
Лёжа в его объятиях, она всё приставала к нему:
— Что ты сделал для Польши — ты, бесчестный человек?
— Я не бесчестный. — Он обнимал её. — Ты знаешь, что я очень уважаю твою страну. Я хочу, чтобы она вернула своё величие и утраченные территории. Я сделаю всё, что не противоречит моим обязанностям перед Францией. Но помни, моя Дорогая, от Польши до Парижа далеко. И то, что я сделаю сегодня, может быть сметено завтра.
— Но, Наполеон!
— Подожди. Мои первейшие обязанности — это обязанности по отношению к Франции. Я не могу проливать кровь своих солдат в войне между иными странами. Я не могу всё время вызволять Польшу из беды. Вы должны действовать сами.
Это был его излюбленный контрудар. Он вынуждал её рассказывать всё о руководителях Польши, все сплетни, которые она слышала об их жёнах и их делах. И чем больше он узнавал, тем меньше думал о Польше, и она уже начала опасаться, что снабжает его достойным оружием против них.
Когда император находился в хорошем расположении духа, он обращал пристальное внимание на платья женщин и в этой области считал себя знатоком. При дворе ни одна плохо одетая женщина не могла избежать его критических замечаний. И даже императрица Жозефина не была защищена от этого. Кроме того, он ненавидел платья чёрных и других мрачных тонов. Мария Валевская продолжала одеваться просто: в белое, серое или чёрное. Он часто протестовал, но она отвечала на это:
— Женщина Польши должна носить траур по своей стране. Когда ты воскресишь её из мёртвых, я не буду носить ничего, кроме розового.
— Ты способна растопить Монблан, — отвечал он.
Таким образом, жизнь её проходила в непрерывной борьбе За судьбу отечества. Она не упускала ни одного шанса. Он тоже неустанно вёл борьбу — борьбу за её сердце. Ему было недостаточно их встреч по вечерам. Она должна была присутствовать с ним на всех обедах и балах в Варшаве. На этих весёлых приёмах великий полководец и гроза Европы искренне и с воодушевлением играл роль молодого влюблённого. Он научил её понимать знаки общения: незаметные движения руки, поднятия и повороты пальцев, наклоны головы, пожатия плечами, — все те знаки, которые указывали, что он любит её одну. Одно движение означало «Я люблю тебя», другое — «Я думаю о сегодняшней ночи», третье — «Как мне всё надоело!», «Если бы они только ушли!» или «Ты выглядишь прекрасно». Внимательно выслушивая знатных дам или важных политиков, описывая жадным слушателям ход той или иной кампании или битвы, он любил посылать тайные знаки своей возлюбленной через наполненную людьми комнату. «Дитя» — так он её называл, и это ей нравилось. В действительности она была настоящим ребёнком. И тем не менее её удивляло, когда он называл её так.
— Ты понимаешь, я должен чётко и правильно выполнять дело, возложенное на меня судьбой. Я уполномочен ей быть правителем не одного, а многих государств. Я был всего лишь жёлудь — а теперь я дуб. Я на вершине, в верхнем окне, всегда на виду, виден издалека и вблизи. И всё это вынуждает меня играть роль, которая мне не свойственна. Но я должен играть её на благо себе и другим. Но, прекрасная Мария, в то время как я играю роль дуба для людей всего мира, для тебя одной я хотел бы снова стать маленьким жёлудем. Когда вся Варшава смотрит на нас, я не могу прошептать тебе на ухо: «Мария, я люблю тебя». Но именно это мне хотелось бы сделать. И я посылаю тебе свои маленькие знаки.