Но тут Михайлов вдруг вытаращил на него глаза, замахал в воздухе руками и, словно подкошенный, рухнул на пол.
Полетаев даже испугался. Он перетащил больного на постель и, не зная, что делать с ним дальше, так как Михайлов не приходил в себя, решил немного подождать, в надежде что тот все же очухается.
Пульс у больного был нормальный, правда несколько учащенный, давление вроде бы в норме, по крайней мере, наполняемость сосудов хорошая.
И Полетаев вышел из камеры, оставив Михайлова без сознания.
А на следующий день, как сообщила дежурная сестра, Михайлов проснулся очень рано и метался из угла в угол, что-то бормоча и размахивая в воздухе руками. Федор Полетаев, как и предполагал, услышал от Михайлова то, что и ожидал услышать: «Не помню…»
— Ну как зовут-то, помнишь?
Михайлов отрицательно покачал головой, глядя на Федю удивленными и пустыми глазами.
— И фамилии не помнишь?
— Не-ет. Петров, может быть? Но не уверен.
— Отлично! Ты через неделю все вспомнишь, по крайней мере, через неделю закончится действие лекарства и ты будешь здоров! — радостно утешал Михайлова Федя. — И мы будем готовить тебя к выписке, только при условии, что ты никому ничего не будешь говорить. Твоя фамилия Михайлов, запомни!..
Михайлов тупо и согласно кивнул.
Теперь оставалось только ждать. По предположениям Федора, следующую дозу Сергею Сергеевичу и таинственному полковнику, находящемуся в одиночке, Кузьмин должен вводить уже через день, максимум через два…
Федор Полетаев знал, он сделал все, что мог. Какие шаги предпринять дальше, он пока не придумал.
Его еще раз вызывал Кузьмин, который, к счастью, никакой подмены в сейфе не заметил.
Кузьмин в самых насмешливых тонах отозвался о записках Феди Полетаева, о его «материалах» к диссертации. Впрочем, Федор ничего иного и не ожидал услышать.
Как Полетаев узнал от медсестер, полковника и Сергея Иванова в сопровождении контролеров медсестры водили в кабинет к главврачу.
Оставалось ждать…
Вот только беспокоил Полетаева Комиссар, этот Юрий Королев. Кажется, у него начался сепсис, он лежал в постели, и температура у него была под сорок. Медсестры кололи ему антибиотики, но пока безрезультатно.
Кошкин охал и суетился над больным, сетуя, что пенициллин и стрептомицин могут оказать неблаготворное влияние на костный мозг. Этому гаду еще и костный мозг захотелось!.. Полетаев не торопился говорить Кошкину о том, что он все знает. Все равно Королева вряд ли уже можно спасти, Полетаев осматривал его и как врач прекрасно это понимал.
Сергею Сергеевичу Иванову главврач милостиво разрешил недолго работать в мастерской, и беспамятный быстро освоил нехитрые операции по пошиву верхонок. Полетаев заходил в мастерскую, тихо спрашивал Иванова, не вспомнил ли он чего. Но памяти у того по-прежнему не было. И снов, как утверждал Иванов, тоже.
Чтобы не навлекать на себя подозрения, Федя больше не заходил к Василию Найденову, так же как и ни разу еще не был в одноместной палате полковника Васина…
Иванов-Турецкий испытывал чудовищные страдания.
Вот уже который день — третий или четвертый — да разве это важно? — он сидел за швейной машинкой и страдал.
Как бы сказали медики, у него началась психалгия. Или можно эти страдания назвать «философской интоксикацией» — но и это не важно, как обозвать страдания человека, потерявшего память, потерявшего всего себя.
«Что такое жизнь? — думал он под стрекот швейной машинки. — Что такое вообще это бытие? Если отсутствует память, значит, человек уже не человек? Даже у кошки, у собаки есть память. Есть прошлое. А человек без прошлого — это улитка, медуза, это трава. Я — трава? Это чудовищно звучит, но, кажется, это так. Врач с хорошей улыбкой, который приходил ко мне, обещал вылечить, помочь. Но он ничего не делает, только спрашивает и по-прежнему улыбается. Может быть, самому его попросить, чтобы он применил какие-нибудь действительно сильнодействующие средства? Ведь он шутил, что всего лишь по голове нужно чем-нибудь ударить. Может быть, самому попробовать, разбежаться и врезаться головой в стену? Не знаю… Ничего не знаю! Ничего не понимаю, ничего не помню!..»
После обеда в общей столовой все вновь отправились в мастерские под присмотром охранников, которые грубо толкали не слишком-то быстро шевелящихся больных в спины. Иванов-Турецкий тоже шел по уже знакомому длинному коридору с пожелтевшими репродукциями Брейгеля.