Она вышла на порог, чтобы встретить сына. Она забыла все сцены, все часы, когда ее материнская забота о неудачном ребенке превращалась во враждебную и горькую насмешку. Сейчас она знала только одно — ее ребенок возвращается. Ничего больше. Час возвращения слегка напоминал час его рождения, оживлял давно уснувшую боль в лоне и сердце. Она обняла его, не целуя. Голова Теодора лежала на плече матери. Слезы наворачивались на глаза, сердце его колотилось. Сжав зубы, с раскрытыми глазами за треснувшими стеклами очков он старался остаться «мужчиной». Растроганность была ему некстати, как и любовь матери. Лучше бы мать встретила его так же холодно, как однажды дала ему уйти.
— Ты так похудел, — сказала мать.
— Должно быть, — ответил он не без скрытого упрека в голосе.
— Мы посылали тебе мало денег, — пожалела мать.
— Именно так, — подтвердил он.
— Бедное мое дитя! — воскликнула она.
— Без лишних слов, мама! Дай мне принять ванну.
— Скажи мне хоть слово, Теодор. Как тебе жилось?
— Как собаке — в дурацкой стране, с клопами. Мерзкие твари!
— Клопы? — вскричала госпожа Бернгейм.
— И вши, — добавил Теодор со злорадством.
— Боже сохрани! Теодор, ты должен сейчас же сменить платье!
Она пошла на кухню.
— Анна, приготовь ванну! Десяти полешек достаточно, но принеси еще угля из подвала, вот ключ! — С военных времен госпожа Бернгейм не давала служанкам ключа от угольного погреба.
Она проводила сына в ванную и не хотела его оставлять. Ждала, пока он снимет одежду, и искала случая ему помочь. Она была счастлива, когда увидела, что рукав рубашки Теодора почти оторвался от плеча.
— Я сейчас же пришью, — сказала она.
— А где другие рубашки?
С каким-то наслаждением ждала она, когда сын разденется. Казалось, она надеялась обнаружить в нем телесный недостаток, который можно будет объяснить отсутствием его дома, как и оторванный рукав рубашки. Теперь она видела сына нагим; в первый раз со времени своего детства он снова лежал перед нею в воде, прикрытый только очками — последний покров, который он не отважился снять перед матерью.
— Каким ты стал тощим! — сказала госпожа Бернгейм.
— И больным, — добавил ее сын.
— Что у тебя болит?
— Легкие и сердце.
— Ты по крайней мере благополучно доехал?
— Много евреев по пути. Слишком много для одной Германии.
— Будь разумен, Теодор! Оставь евреев в покое. Это твои друзья тебе внушили.
После ванны Теодор пошел в свою комнату. Он открыл дверь. Он не догадывался, что комната сдана. Из-за близорукости он не сразу заметил госпожу советницу Военной высшей счетной палаты. Маленькая, худая, укрытая шалью, она лежала на диване и, завидев Теодора, тихо вскрикнула. Это прозвучало как крик совенка.
— Кто вы? — спросил Теодор.
— Оставьте мою комнату! — закричала госпожа советница Высшей счетной палаты.
Теодор отпрянул назад. Он хотел проверить пистолет, который по недоразумению там оставил.
Он пошел к госпоже Бернгейм.
— Мне нужна моя комната.
— У нас нет денег, Теодор! Она сдана на год.
— Мне нужна моя комната! — повторил он.
— Будь добр, Теодор! — умоляла мать. Внезапно она упала в кресло, закрыла лицо руками и начала беззвучно всхлипывать. Теодор смотрел, как дрожат ее плечи. Непонятная сила толкнула его к матери. Он сделал шаг и застыл.