– К тебе приехал. – Я пытался сохранить видимость спокойствия, пока сердце в груди бешено билось о рёбра. – Поговорим у меня в комнате?
Отчим скривил рот и кивнул в сторону детской. Внезапный порыв заставил меня подойти к матери и поцеловать её в лоб. Я очень соскучился, но лишь теперь осознал, что скучал по ней, даже когда мы жили в этом доме вместе. Скучал по той матери, которая не боялась дарить мне свою любовь, которая не оглядывалась на мужчину за своей спиной, в страхе увидеть его осуждение или ревность.
Не говоря ни слова, мы прошли в комнату. Отчим захлопнул за собой дверь. Окно было наглухо закрыто и задёрнуто шторой, а стол и стеллаж стояли пустые – они избавились от всех моих вещей, не оставив ни единого намёка на то, что я когда-то существовал в их жизни.
Отодвинув вбок пыльную штору, я распахнул окно. В комнату ворвался горячий воздух, неся с собой терпкие морские запахи. Лизка даже не обратила внимания на скрип рамы, продолжая сосредоточено сидеть за ноутбуком. Я повернулся спиной к окну, и мы с отчимом оказались лицом к лицу.
– Приехал из столицы, да ещё ради разговора со мной, – брезгливо протянул отчим, складывая руки на груди. – Не похоже на тебя. Обычно ты сбегаешь, чтобы спрятаться за спину своей подружки.
Мне будто залепили позорную пощёчину, но я проглотил это унижение. В последний раз. Прикрыв глаза, я глубоко вдохнул и, успокоившись, сказал:
– Я приехал, чтобы поставить точку.
Перед глазами всплыло воспоминание: пьяная Лизка смотрит на меня глазами, полными боли, упрекая за то, что я так запросто отказался от мечты. Ей и правда стоило в тот день подставить под удар арматуры мою бестолковую голову, вместо своей ноги.
– Я обожал баскетбол больше всего на свете, пока ты не появился, – начал я, глядя отчиму в глаза, кожей чувствуя его нарастающую агрессию. – Я по-настоящему кайфовал от игр и тренировок, но из-за тебя я стал ненавидеть то, без чего не мог представить своей жизни. Я стал стремиться к победе не потому, что хотел вновь ощутить её вкус, а потому, что боялся твоего гнева.
– Да как ты, сопляк, смеешь…
– Нет-нет-нет, – я не позволил ему перебить меня, и недоумение на его лице лишь подстегнуло меня. – Сегодня ты выслушаешь до конца, а потом скажешь всё, что захочешь.
Выдержав паузу и получив его молчаливое согласие, я продолжил:
– Я возненавидел и тебя, и баскетбол, и мать, которая никогда, ни разу в жизни не встала на мою сторону, наблюдая, как ты наказываешь меня за любую, даже самую незначительную неудачу. Но я так больше не хочу. И не буду. Я не стану ненавидеть баскетбол из-за человека, которому нет и никогда не было до меня никакого дела. Тебе нужны были лишь мои победы, которые ты уже не в силах заработать сам.
Я замолчал лишь на мгновение, чтобы выровнять дыхание, которое отчего-то сбилось так, словно я пробежал марафон. Отчим угрожающе раздувал ноздри, но, как ни странно, молчал, видя, что я перевожу дух, чтобы продолжить.
– У тебя был свой баскетбол, было своё время, и я не позволю тебе отнимать моё. С этого момента я буду побеждать, потому что сам этого желаю. Потому что хочу, чтобы люди, которых я люблю, восхищались мной и кричали с трибун, что я лучший. А ты живи собственной жизнью, если она у тебя ещё осталась, хоть какая-то. Ты мне никто. Незнакомец, которого я пройду мимо, если вдруг наши пути когда-нибудь пересекутся. Но, если честно, очень надеюсь, что мы больше не увидимся.
К моменту, как я договорил, глаза отчима были налиты яростью – холодной и управляемой. Я видел, как дрожал его сжатый правый кулак, и отлично понимал, что будет дальше, но позволил ему сделать это.
Он ударил по лицу. Во рту тут же появился вкус крови, и я машинально провёл языком по зубам, проверяя, все ли целы.
– Ты сделал это в последний раз, – прошипел я с такой угрозой, что отчим отступил на шаг.
От этого его крошечного шажка все жгуты внутри меня, столько лет стянутые в узлы, разом развязались. Похоже на чувство, когда ты впервые едешь на велике сам, осознав, что никто не держит тебя за багажник. Теперь уж я точно не собирался никому проигрывать.
– Эй, анстапбл!
Голос Лизки прозвучал так звонко, что в ушах защекотало. Я обернулся. Она стояла рядом с ноутом и трясла поднятыми вверх кулачками – как делала всегда, когда игра заканчивалась моей победой.
Я чувствовал, что выиграл самый важный матч в своей жизни. Мартышка широко улыбалась, а я не мог отвести взгляда от её губ, вспоминая их винный вкус.
– Вы с этой неудачницей друг друга стоите, – бросил отчим и, шаркая тапками, вышел из детской, вновь хлопнув дверью.