Дома мы долго спорили, чем будем ужинать: Сандра хотела суши, Костик требовал мяса, а Лизка лишь подшучивала над ними, заявив, что ей всё равно. В итоге я написал список продуктов, всучил его Костику вместе со своей картой и отправил голубков в супермаркет.
Когда я выпроводил их и вернулся в кухню, Лизка пыталась сделать себе кофе. Я подошёл к ней со спины и, мгновение поколебавшись, обнял её, опустив подбородок на затылок. Она замерла, но не отстранилась.
– Что случилось? – мягко спросил я, стараясь, чтобы это выглядело обычным вопросом, а не допросом с пристрастием.
– Ты о чём?
– Я видел, – ответил я, крепче прижимая её к себе. – В машине.
Лизка тяжело вздохнула, поставила чашку рядом с кофемашиной и откинула голову мне на плечо, закрыв глаза.
– Все три издательства прислали отказ.
Она говорила тихим, ровным голосом, но я чувствовал, как под этим мягким покрывалом таятся неоправданные надежды, распавшиеся на шипы и ржавые гвозди. Если бы её глаза были открыты, я увидел бы в них боль. Ни второе место на национальных, ни блестящая игра команды, ни визитка, лежащая в боковом кармане сумки – ничто не имело значение, когда Лизка была в таком отчаянии. Я даже представить не мог, как скажу о том, что меня пригласили в «Элиту».
– Теперь это точно всё, – вдруг сказала она.
Я развернул её к себе лицом и наклонился так, чтобы наши глаза были на одном уровне:
– Совсем рехнулась? Тебе же нравится писать, так почему просто не продолжать делать это?
И тут её маска спокойствия треснула. Губы дрогнули, глаза наполнились слезами, плечи напряглись. Я вновь притянул её к себе и стал гладить по волосам. Когда её руки сомкнулись в кольцо за моей спиной, она разревелась в голос.
– У тебя всё ещё есть руки и голова, чтобы писать, – тихо сказал я и склонился к её уху: – А ещё у тебя есть отлично накаченное плечо, на котором всегда можно поплакать. Ну, и тот, кто напомнит, что пока ты не сдался сам – это ещё не конец. Даже в баскетболе можно забить на последней секунде и полностью изменить ход игры.
Лизка не то вздрогнула, не то хихикнула, но всё ещё продолжала всхлипывать.
– Можно попробовать сменить позицию, – задумчиво произнёс я, ища вариант, который бы приободрил Лизку хоть немного. – Подумай, может есть ещё что-то, что ты могла бы попробовать написать?
Я совсем не разбирался в литературе, поэтому плохо представлял, что ещё можно делать тем, кто любит писать, кроме как писать книги, но это было не так уж важно. Главное – донести до Лизки свою мысль, а дальше она сама разберётся.
Лизка вдруг отстранилась и стала вытирать лицо рукавом чёрной толстовки.
– Чушь какая, – буркнула она, возвращаясь к приготовлению кофе.
– Дай мне, – я отодвинул её в сторону, подтолкнув бедром.
– Эй! – возмутилась она и замахнулась, собираясь дать излюбленный подзатыльник, но я перехватил её руку и, пока она не пришла в себя, поцеловал в кончик носа.
Её глаза расширились, а щеки мгновенно порозовели. Как же мне нравилось её смущать!
– Что? – с вызовом спросил я, подставив чашку под краник кофемашины. – Нельзя?
На самом деле я действительно не чувствовал, что у меня есть хоть какое-то право так обнимать её или целовать, пусть даже в нос. Меня не отпускало ощущение, что Лизка подшутила надо мной, когда согласилась стать моей девушкой.
– Не знаю, – смутилась она. – Как будто мы вовсе не… Я не знаю, как теперь вести себя с тобой.
– А как обычно не получится? – с надеждой спросил я. – Я бы хотел, чтобы ничего не менялось.
На лице Лизки появилось непонимание. Когда я понял, из-за чего именно, то поспешил добавить:
– Ну, почти ничего.
Приблизившись к ней, я протянул руки и провёл ладонями по её розовым щекам. Лизка замерла, разомкнув губы, глядя на меня с волнением и лёгким вызовом. Мне до чёртиков нравилось это её выражение лица – только ради него стоило родиться на этот свет, встретить эту безумную девчонку и прилепиться к ней так, чтобы она никуда не смогла от меня сбежать.
Лизка нетерпеливо поднялась на носочки, и я с трудом сдержался, чтобы не подколоть её. Проделав остаток пути, я поцеловал её приоткрытые губы. Она неуверенно придвинулась ко мне и положила руки на плечи, а потом её ладони скользнули по шее и пальцы приятно зарылись в волосы.
За все годы, что мы были вместе, я так и не понял, что первое пришло к нам – дружба или любовь. А потом они переплелись так крепко, что невозможно стало отделить одно от другого. Не уверен, что у Лизки было так же, но её робкий, нежный и одновременно настойчивый поцелуй подсказывал правильный ответ.
Забыв о распухшей лодыжке, я перенёс вес на травмированную ногу и вскрикнул, теряя равновесие. Лизка испуганно отпрянула, но, быстро сориентировавшись, подставила плечо, чтобы я не рухнул на пол. Я повис на ней, поражаясь, как она устояла под моим весом.