Все, что нам остается делать, — это изучать себя. Но как разглядеть жизнь в самом себе?
Вот как я познаю жизнь. Начнем с того, что я знаю, что живу; и что живу я, желая для себя только хорошего. Я желаю этого столько, сколько знаю сам себя, — с утра и до вечера. Все, что живет вне меня самого, представляет для меня большой интерес, но лишь постольку, поскольку это может содействовать моему благополучию. Вселенная важна в моих глазах только потому, что она способна дарить мне удовольствие.
Но с этим заключенным во мне знанием моего существования сопряжено еще одно немаловажное знание. Неотделимо от той жизни, которую я ощущаю, существует и другое познающее начало, а именно: окружающий меня и отделенный от меня мир, заполненный живыми существами, занятыми, как и я, инстинктивной реализацией своих исключительных жизней. Все эти существа живут ради своих собственных интересов, абсолютно чуждых для меня, и не знают, да и не хотят ничего знать о моих претензиях на исключительную жизнь, и даже готовы ради достижения своих целей уничтожить меня в любой момент. Но и это еще не все. Видя смерть существ, во всем подобных мне самому, я понимаю, что и мне — мне, драгоценному, в котором только и теплится настоящая жизнь, — тоже уготован скорый и неотвратимый конец.
Кажется, что в человеке живут сразу два «я», которым никак не удается достичь согласия; и потому эти два «я» ведут меж собою нескончаемую борьбу, стараясь избавиться друг от друга.
Одно «я» говорит: «Только я живу по-настоящему; у всех остальных — только видимость жизни. Следовательно, raison d'etre всей Вселенной заключается в том, чтобы мне было хорошо».
Другое «я» возражает: «Вселенной до тебя нет никакого дела; она живет ради своих собственных целей и не заботится о том, счастлив ты или нет».
И жизнь от этого становится невыносимой!
Первое «я» говорит: «Только я заслуживаю удовлетворения своих стремлений и желаний, и только для этого мне нужна Вселенная».
Второе «я» отвечает: «Вся животная жизнь стремится к удовлетворению своих желаний. И эти животные желания удовлетворяются за счет и в ущерб другим животным; отсюда и бесконечная борьба между животными видами. Ты тоже животное и потому принужден бороться. И как бы ты ни был удачлив в этой борьбе, другие борющиеся существа рано или поздно тебя одолеют».
Это еще более жутко! И жизнь становится еще невыносимее…
Но гораздо ужаснее всего вышесказанного следующее обстоятельство:
Первое «я» говорит: «Я хочу жить; я хочу жить вечно».
И второе «я» отвечает: «Ты непременно умрешь — может, уже через несколько минут; и все, кого ты любишь, тоже умрут, потому что и ты и они разрушаете свои жизни с каждым движением, приближая тем самым страдания и смерть и все то, что ты так ненавидишь и чего больше всего боишься».
И это самое худшее…
Отвратить эту неизбежность невозможно… Можно заставить себя не двигаться, не спать, не есть, даже не дышать, но заставить себя не думать нельзя. Человек мыслит, и эти мысли — мои мысли — отравляют каждый миг моей жизни, моего земного существования.
Едва только человек начинает сознательную жизнь, как это сознание принимается неустанно повторять ему — изо дня в день, снова и снова — одно и то же. «Жить той жизнью, которую ты видишь и чувствуешь, оглядываясь на свое прошлое; жизнью, которою живут животные и многие люди; жизнью, которая сделала тебя тем, что ты есть сейчас, долее невозможно. А если будешь упорствовать, тебе так никогда и не удастся уклониться от борьбы со всем миром существ, живущих так же, как и ты — ради себя самих; и тогда эти существа неминуемо тебя уничтожат»…
Изменить эту ситуацию никак нельзя. Нам остается только одно — то, что делает каждый, кто, начиная жить, переносит цели своей жизни на внешние объекты, пытаясь потом достичь их… Но, как бы далеко ни отодвигал человек эти объекты от своей собственной личности, по мере очищения его разума все они перестают его удовлетворять.
Бисмарк, объединивший Германию и диктующий ныне свою волю всей Европе, равно как и его повар, который стряпает ему обеды, поглощаемые менее чем через час после их приготовления, не могут не замечать (если, конечно, их мышление в состоянии хотя бы приблизительно оценить результаты их собственных действий) существующего неразрешимого противоречия между тщетой и глупостью своих трудов и незыблемостью и разумностью того, что существует вечно. Если бы они только задумались об этом, то оба неизбежно пришли бы к следующим выводам: во-первых, сохранность обеда князя Бисмарка, так же как и сильной Германии, целиком зависит: в первом случае — от полиции, а во втором — от армии, то есть — от бдительности и добросовестного исполнения ими своих обязанностей. Поскольку всегда могут найтись голодающие люди, готовьте проглотить вместо князя его обед, и страны, которые использовали бы любую возможность стать такими же могущественными, как Германия. Во-вторых, ни обед князя Бисмарка, ни мощь Германской Империи не совпадают с целями и задачами вселенской жизни, но находятся в вопиющем противоречии с ними. И в-третьих, тот, кто готовил обед, равно как и тот, кто усилил Германию, оба вскорости умрут, так же как неизбежно исчезнут и обед и Германия. Единственное, что останется, это Вселенная, которой нет никакого дела ни до обеда, ни до Германии и которая вряд ли станет беспокоиться о тех, кто состряпал и то, и другое.