— Я вернусь в город, — предупредил ее адвокат.
— Ой, извини, Миммо, — сказала она, остановившись. — Мой эгоизм непростителен. Я думаю только о себе.
— Кажется, этим грешат все женщины на сносях. Как видишь, я тоже в этом немного разбираюсь. — Ему бы понравилась такая жена, как эта, гордая своим материнством.
— Ты не останешься с нами? — спросила Мария.
— У меня дела в Милане. Мне очень жаль. И потом, сегодня вечером я должен ехать в Рим.
— Едешь за границу, — пошутила она.
— К сожалению. — Он любил Рим, но ненавидел министерства, по которым вынужден был там скитаться.
Когда машина Пациенцы исчезла в глубине аллеи, Мария переоделась, разобрала вещи в своей синей комнате и обошла вместе с Аузонией дом. Потом направилась прямиком на лужайку нарциссов, которую Романо разбил по поручению хозяина с большим искусством. Ее красивое платье нежным голубым пятном словно светилось на этом душистом желто-зеленом море, которое ласкал теплый апрельский ветерок.
Такой и увидел ее Чезаре, возвращаясь из города. Мария кинулась ему навстречу. Она была счастлива, как никогда, и вся светилась под этим утренним солнцем на лугу из нарциссов, с ветром в распущенных волосах. Она была счастлива подарить сына этому человеку — теперь у нее не было больше сомнений: ребенок, который должен вот-вот родиться, был именно от Чезаре.
Задыхаясь, она бросилась ему на грудь.
— Я рада, что ты здесь. — Она тяжело дышала, прижимаясь к нему, но было что-то необычное в нем, какой-то странный холодок. Она хотела прильнуть к нему, но натолкнулась на абсолютное равнодушие.
— В чем дело? — спросила она тревожно.
— Почему ты не сказала мне, что твой муж был в Милане в июле? — Этот вопрос, заданный ледяным тоном, точно удар, обрушился на нее. Ребенок резко зашевелился, и Мария почувствовала внутри боль и страх.
— Потому что ты меня об этом не спрашивал, — отпарировала она. Ветер упал, нарциссы побледнели, и не было больше аромата цветов. Небо на западе заволокло облаками.
— Я ненавижу ложь, Мария. — Лицо мужчины было бесстрастно, только шрам на щеке побелел.
— Я всегда говорила правду, — сказала она, сама поверив в собственную ложь. Пути назад у нее не было. Мохнатый шмель жужжал у нее перед лицом, но она не шевелилась.
— Возможно, я бы понял, если бы ты мне призналась, что влюблена в этого человека. — Казалось, он говорил сам с собой, готовясь сообщить решение, которое в глубине души уже принял.
— Признаваться было не в чем. — Инстинкт подсказывал ей слова.
— Может быть, — снова начал он, сделав долгую паузу, — может быть, я бы взял тебя даже с сыном от другого.
— Это неправда! — выкрикнула она с отчаянием.
— Что неправда? — закричал он. — Неправда, что я бы взял тебя с чужим ребенком, или неправда, что другой — отец твоего ребенка?
— Это все выдумки! — завопила она с яростью человека, раскрытого в тот момент, когда он был уже уверен, что вышел сухим из воды. Но не только это было в ее отчаянном вопле: она знала — ребенок этот от Чезаре.
— А это письмо? — Чезаре взмахнул листком, исписанным изящным, с легким наклоном, почерком Немезио. — «Моя сладчайшая любовь», — процитировал он спокойным голосом, в котором уже не было прежнего волнения. — Здесь есть все: дата, место, подробности вашей встречи в июле. — Ревность заставила его зверски страдать — это было чувство, которого он никогда не испытывал. Какая-то служанка и жалкий фигляр-циркач насмеялись над ним, Больдрани, которому не было равных.
— Послушай меня, Чезаре, — Мария лихорадочно искала выход, — я не хочу знать, что написано в этом письме. Я не хочу знать, кто тебе его дал. Но ты не имел права читать его, — добавила она, уповая на его чувство порядочности.
— Я не искал этих сведений. — Голубые глаза Чезаре отливали стальным блеском. — Но их невозможно отрицать.
— Пожалуйста, выслушай меня, я тебе все расскажу, — пообещала она, изо всех сил обнимая его.
— Я не хочу тебя больше слушать! — крикнул он, беря ее за плечи и отрывая от себя. — Я не хочу тебя больше видеть!
— Умоляю, Чезаре, выслушай меня. — Ребенок еще раз перевернулся у нее в животе и застыл, как камень: Мария почувствовала, как что-то давит внизу, и испытала болезненную схватку.
— Ты вела себя, как уличная женщина! — хрипел он, яростно тряся ее. — Ты вела себя хуже шлюхи. — Ревность и гнев исказили его черты. — Примерная экономка. Нежная Мария. Красавица Мария… — произнес он с сарказмом. — Великая шлюха! Грязная потаскуха! Решила соблазнить меня, чтобы получше пристроить своего ублюдка!