Старуха сделала приглашающий жест, и Анна села перед ней на диван, обитый пунцовым атласом. В этом татарском шатре, увешанном парчовыми тканями и устланном старинными коврами, стоял запах ладана и миро. Хозяйка шатра сошла с трона и уселась напротив гостьи в удобном бархатном кресле рядом с круглым арабским столиком, инкрустированным перламутром. Цыганочка, которая танцевала с медведем, впорхнула к ним и устроилась у ее ног.
— Пусть еще раз прозвучит музыка твоих часов, — приказала повелительница цыган, и Анна, которая сама привыкла приказывать, на этот раз повиновалась ей беспрекословно. Она достала часы, и под сводами кочевого шатра, насыщенного восточными ароматами, снова раздались мелодичные звуки Моцарта. На древнем лице повелительницы цыган появилась загадочная улыбка. Старуха протянула руку к часам, и Анна отдала их ей. Вспомнив имя, выцарапанное на корпусе часов, она непроизвольно произнесла его вслух: Долорес.
— Да, — кивнула повелительница, — Долорес — это я. — Рассматривая часы, она словно читала на серебряном корпусе их свое прошлое. — Мне было двенадцать лет, когда я познакомилась с твоим отцом. Ведь ты — дочь Чезаре? — Анна молча кивнула. — Ты никогда не спрашивала, а он не говорил тебе, откуда эти часы?.. Нет, ты его никогда не спрашивала, а он тебе этого никогда не говорил. Теперь он мертв, раз часы у тебя. — Она сжала их высохшей рукой и снова загадочно улыбнулась.
— Кто ты? — спросила Анна.
— Я повелительница, — ответила она, — как и ты. Только более старая и, наверное, более мудрая.
— Откуда ты знаешь, что именно мой отец владел этими часами?
— Есть немного вещей, в которых я абсолютно уверена, — сказала старая цыганка. — И эта — одна из них. Ты хочешь знать, кто я? Проще сказать, кто не я. — И дальше она забормотала каким-то странным речитативом. — Я не дыхание, не тело, не плоть и не кости. Я не разум и не чувство. Я то, что находится за дыханием, за телом, за разумом, за чувством. И скоро заря вечного света блеснет передо мной. — Она положила руку на густые кудри девушки, устроившейся у ее ног. — Я была такой же маленькой плясуньей, у которой достаточно храбрости и достаточно нежности, чтобы приручить дикого зверя. Когда душа моя растворится в пространстве света, эта девочка продолжит мой путь. Как ты продолжаешь путь своего отца. Я была такой, когда познакомилась с Чезаре в то далекое лето.
— И чтобы сказать мне это, ты и позвала меня? — спросила Анна.
— Это не я призвала тебя, — ответила повелительница. — Это твой отец сделал так, чтобы мы встретились.
Все это было неправдоподобно и почти абсурдно, как во сне, но Анна продолжала верить в этот сон.
— Я не понимаю, каким образом, — призналась она.
— Не все нужно понимать, — сказала старуха.
Анна почувствовала, что изнурена тяжелым днем.
— Ты не хочешь ничего сказать мне, — проговорила она с легким укором.
— Твой дух беспокоен, — возразила старая цыганка, — поэтому ты и не можешь понять. Тебя мучают сомнения, но я не могу разрешить их за тебя, даже если читаю их в твоей душе. Я по ту сторону вашего мира и уже не различаю его.
Анне был и труден этот разговор, и в то же время он страшно интриговал ее. Она стремилась, она должна была наконец что-то понять, что-то такое, что высвободит ее из страшного напряжения, в тисках которого она пребывала уже давно. Значит, были тайны у Чезаре Больдрани, о которых она не имела понятия. Что это был за человек, который связан даже с повелительницей цыган?
— Что произошло между Чезаре и Долорес? — спросила она неуверенным голосом.
Старуха снова улыбнулась.
— Не то, что ты воображаешь, — ответила она. — Хоть мы были молоды и, возможно, любили друг друга.
— Но что же тогда связывало вас?
Старуха закрыла глаза и снова увидела в своей памяти тот душистый августовский вечер. Церковь Сан-Лоренцо, старые тесные лачуги кругом. Та кофта из желтого шелка и юбка до щиколоток, которые были на ней… Она вспомнила ночную грозу, своего разбушевавшегося зверя, что-то страшное, случившееся потом, и хрустальный перезвон карманных часов, который впервые услышала в тот вечер. Все было смутно и таинственно в этом прошлом — какая-то завеса мешала разглядеть его до конца.