Они вернулись домой пешком, когда первые тени уже начали густеть в горячем августовском вечере. Анджело открыл дверь той самой квартиры в бараке, где и сейчас она жила со своими детьми, но то были другие времена: полные счастья и светлых надежд.
Эльвира остановила взгляд на рекламе алюминиевых кастрюль прекрасного серебристого цвета, прочных, никогда не ржавеющих и потому гигиеничных, более экономичных в расходе топлива и более стойких по сравнению с медными. Однажды они с матерью пошли на корсо Виктора Эммануила в магазин Клаудио Дзеккини, чтобы посмотреть там алюминиевые кастрюли и справиться о цене. Они долго любовались витринами, но так и не осмелились войти, чтобы прицениться. Как же можно спрашивать цену за это чудо?
Эльвира помнила, как застыла она посреди большой кухни, когда настало время молодым пройти в свою комнату. Анджело даже пришлось подтолкнуть ее, обняв за талию своей сильной рукой. Ничто еще не вызывало у девушки такого страха, как тайны, подстерегавшие ее этой ночью в новом доме. Она была счастлива в ожидании этого дня, но напугана теперь, когда он пришел.
Июньские светлячки и серп луны, освещавшие стену и фотографию на ней, живо напомнили ей ту августовскую ночь: жужжание комаров, треск сверчков, кваканье лягушек, лай собаки и насвистывание какого-то прохожего на улице.
В комнате она увидела большую кровать, на которой блистало во всей своей белизне покрывало из белого кретона. Льняные простыни выткала для нее мать, а по краю их Эльвира сама вышила белыми нитками цветочный узор. Вышивка на подушках представляла двух голубков в полете, держащих в клюве полоску с надписью: «Спокойной ночи». Кровать была новая, с высокими спинками из темного ореха, как ей хотелось, и с большими шариками наверху. Пружинный матрас был подарком одного из друзей Анджело, а тюфяки на конском волосе, обтянутые толстой тканью в белую и коричневую полоску, им подарили свидетели на свадьбе.
— Ты, наверное, устала, — сказал Анджело, еще только привыкая говорить ей ты. — Не кажется ли тебе, что пора лечь спать?
Она почувствовала, как его сильная рука легла на плечи, а другая обхватила талию, пожалуй, крепче, чем ее новый из китового уса корсет. «Я боюсь», — подумала она, но не призналась ему в этом, а только сказала:
— Как темно.
Лунный свет в окне освещал белоснежную супружескую постель. Анджело опустил ее и начал раздеваться, аккуратно складывая свои вещи на стул, стоявший в ногах кровати. Она услышала, как он зажег спичку, и желтый свет керосиновой лампы осветил комнату. За ее спиной, закрыв окна, он подошел к ней, взял за плечи и повернул к себе, чтобы лучше видеть ее лицо.
— Ты не хочешь ко мне? — спросил он почти с укором.
— Я сейчас, — сказала она, смущаясь, но все же решительно.
— Тогда пойдем, — нетерпеливо позвал ее Анджело.
Эльвира уткнулась лицом в его плечо, чтобы скрыть краску, которая заливала ее щеки. Отпрянув, она медленно начала расстегивать пуговицы платья. Она опустила глаза, чтобы не видеть мужской наготы в тот момент, когда Анджело залезал под простыни, но чувствовала на себе его жадный взгляд.
— Отвернитесь, пожалуйста, — попросила она.
— Ты красивая. — Голос его сделался глубоким и хриплым.
— Мне стыдно, — сказала она, подавленная этим чувством, более сильным, чем страх.
— Своего мужа? — Анджело как будто не хотел этого понять.
— Пожалуйста, погасите свет, — попросила она в надежде, что темнота ей поможет.
Анджело послушно погасил лампу — это был единственный способ избавиться от ненужных сложностей. В темноте Эльвира подошла и юркнула в постель с осторожностью человека, который лезет в кусты ежевики. Анджело протянул руку, чтобы погладить ее, и в нетерпении почти закричал:
— Господи, жена, сними же и эти трусы!
Эльвира встала, чтобы убрать последний барьер, и эти несколько секунд показались ему целой вечностью. «Мужчины, как звери, — вспомнила она слова матери. — Не хотят сами знать ничего, а бедная женщина должна терпеть все это». Замужние женщины говорили при ней то же самое. Но почему отношения между ней и ее мужем должны быть такими же ужасными, должны быть чем-то, что находится на грани греха?