Дом казался ещё старее, чем её собственный. Обои выцвели до неразличимых узоров, кое-где облупились, обнажив голые стены, а в воздухе висела пыль и сырость. Анна не знала, что именно ищет. Ни фотографий, ни дневников, ни тайных лазов — ничего конкретного. Но внутри всё звенело от ощущения, что что-то здесь есть. Что дом пытается сказать ей нечто важное, и нужно просто… внимательно прислушаться.
Она остановилась у первой двери. Ручка холодная, как лёд. С лёгким усилием она нажала — и та поддалась, заскрипев, открывая тёмную комнату. Комната встретила её влажной тьмой и тяжелым воздухом. Анна медленно вошла, стараясь не шуметь, хотя под ногами всё равно простонала потрескавшаяся доска.
Это была старая спальня. Судя по обстановке — когда-то родительская. Большая кровать под выцветшим покрывалом, зеркало в массивной раме, наполовину затянутое пылью. Анна заметила: ящики оставлены чуть открытыми, книги на полу лежали неровно, а один из ящиков комода — вовсе выломан. На полу валялась жёлтая бирка с номером — уликой номер пять. В углу стояла коробка — пустая, но на крышке остался след от латексной перчатки. Полицейские уже были здесь. Они обшарили всё, до последнего носка.
Следующая комната оказалась чуть дальше по коридору. Узкая, с облупленной белой дверью и стёртым рисунком медвежонка у ручки. Анна замерла на секунду — детская.Ручка поддалась легко. Скрип был тише, как будто дерево уже давно смирилось с одиночеством. Внутри пахло чем-то сухим — как старые книжки, которых давно никто не трогал.
Комната была меньше, уютнее — или, вернее, когда-то она была такой. Теперь всё казалось чужим, как театральная декорация, заброшенная после окончания пьесы. Обои в пастельных тонах отслаивались на углах, кое-где под ними виднелись разводы сырости. Анна прошлась по комнате. Полиция и здесь поработала — на полу были следы, от подошв, а на ручках мебели — чёрные пятна от пудры для отпечатков. Всё было осмотрено, ничего не пропущено.
И всё же... что-то было не так. Она чувствовала это — кожа на затылке зудела, будто кто-то наблюдает. Анна подошла к комоду, провела ладонью по покрытой пылью поверхности, затем аккуратно приоткрыла нижний ящик. Скрип раздался такой, будто мебель возмутилась пробуждению после долгого забытья. Внутри — почти пусто: только несколько пожелтевших листов, сломанная пуговица и что-то застрявшее в углу, под подкладкой.
Она осторожно потянула край подкладки — и под ней обнаружила раму от фотографии.Старая, потускневшая. Потёртое дерево с тонкими узорами по краям. Самой фотографии внутри уже не было — только обесцвеченный прямоугольник картона, где когда-то был снимок. Но когда она перевернула рамку, сердце дрогнуло.
На обороте, аккуратным почерком, было выведено:
"Семья ... На отдыхе в горах"
Фамилия — первая часть — была намеренно стёрта. Несколько букв ещё угадывались, но кто-то тщательно провёл по ним, оставив лишь бледные царапины и тень от чернил.Анна сжала раму крепче, чувствуя, как по спине медленно пробегает холодок.
— Нашла что-нибудь? — раздался у неё за спиной шёпот Сэма.
Она вздрогнула, прижав раму к груди, и обернулась.
— Не совсем. Только… — она показала ему оборот. — Кто-то постарался стереть, чью именно семью эта фотография изображала. Почему?
Сэм нахмурился.
— На отдыхе в горах…, — повторил он.
За её спиной раздался глухой голос Адама:
— Эй, идите сюда… кажется, я что-то нашёл.
Глава 43
Глава 43
Адам находился в третьей комнате, в ту самую, до которой Анна ещё не дошла. Подойдя ближе, она сразу заметила взломанный замок — медные края замочной скважины были искорёжены, а дверная ручка будто висела на последнем слове. Видно было, что полиция осаждала эту дверь всерьёз.
Комната оказалась больше других, но и куда захламлённее: стеллажи, наваленные друг на друга ящики, сбившиеся в кучу мешки, в углу — старое кресло с вывернутыми пружинами. На полу — клочья бумаги, растрескавшаяся коробка с пожелтевшими письмами и тряпки, тряпки, тряпки… всё покрыто толстым слоем пыли.
Анна сделала шаг внутрь — и тут же отпрянула, резко прижав руку к лицу.
Запах.Он ударил волной, неожиданной и почти осязаемой, как удар в грудь. Тошнотворный, удушливый, пронзительный до слёз. Он не был похож ни на запах гниения, ни на плесень, ни на старый дом.