— Это благодаря отцу, — тихо ответил он. — Он меня подталкивал.
Отец, не отрывая взгляда от дороги, бросил на сына мягкий взгляд:
— Хорошо держа́ть равновесие, когда ноги устают. Главное — не сдаваться. Помнишь, как я тебе говорил?
— Помню, — кивнул Итан. — Ты говорил, что иногда нужно просто продолжать идти, даже если страшно или трудно.
Мать тихо рассмеялась и добавила:
— У нас в семье никто не сдаётся. Ты унаследовал это от нас.
Итан нахмурился, делая вид, что задумался, но уголки его губ всё же дрогнули.
— А если я устану настолько, что ноги перестанут слушаться? — спросил он с нарочитой серьёзностью.
Отец слегка усмехнулся, не отрывая взгляда от дороги:
— Тогда мы тебя понесём. Правда, Лена?
— Конечно, — подхватила мать, повернувшись к нему и мягко дотронувшись до колена. — Мы всегда найдём способ.
— Даже если я стану тяжёлым, как камень? — в глазах Итан заблестели озорные искры.
— Даже если станешь целой горой, — кивнул отец. — Только предупреждай заранее, чтобы я успел набрать побольше сил.
Мать тихо рассмеялась и, покачав головой, добавила:
— А я возьму плед, чтобы тебе было тепло, пока папа тебя несёт.
Итан наконец не выдержал и улыбнулся по-настоящему, уткнувшись носом в знакомую шероховатую ткань пледа на заднем сиденье. Машина мягко скользила по трассе, а в её салоне царило то особое тепло, которое не зависит ни от погоды, ни от расстояния до дома.
Но спокойный ритм дороги оборвался в одно мгновение. Фары разрезали тьму и выхватили силуэт — человек стоял прямо посреди трассы, неподвижный, как каменная статуя. Лицо скрывала густая тень, но Итан успел заметить, как в свете фар блеснули бледные, почти мраморные руки.
— Чёрт… — выдохнул отец, вжимая ногу в тормоз.
Шины взвизгнули, но было уже поздно. Секунда — и фигура перед ними… исчезла. Не отскочила, не упала — просто растворилась в воздухе, как дым. Руль дёрнуло, словно чужая сила потянула его в сторону. Машина, визжа покрышками, сорвалась с асфальта. Металл пронзительно заскрежетал о стальной барьер, стекло лопнуло от удара, а за окнами в дикой круговерти закружились чёрные ели и полосы оранжевого заката. Лес распахнул объятия из ветвей.
Итан успел услышать крик матери — короткий, сорванный, и глухой, ломящий удар, от которого всё внутри будто сжалось в комок. Мир перевернулся — и погас. Он очнулся в вязкой полутьме, где стоял запах бензина, горячего металла и чего-то медного — крови. Лоб пульсировал, глаза жгло, каждый вдох отдавался болью в груди. Перед ним маячила перекошенная панель приборов, а треснувшее лобовое стекло походило на замёрзшее озеро с сотнями острых трещин.
— Мама?.. — голос сорвался на хрип. — Папа?..
Тишина. Только негромкий треск остывающего двигателя да тихое, равномерное постукивание — дождь начал пробивать листву и падать на корпус машины.
— Пожалуйста… проснитесь… — Итан тряс мать за плечо, но её голова безжизненно склонилась к стеклу, и губы остались сомкнутыми. Отец тоже был неподвижен, его лицо частично скрывала тень.
И тут — слабый блеск снаружи. Сквозь паутину трещин он увидел, как к машине медленно приближаются лакированные ботинки, блестящие в редких отблесках фар. Каждый шаг звучал глухо, будто по мокрому дереву. Рядом — едва слышные голоса. Лёгкие, насмешливые, принадлежавшие, похоже, подросткам. Словно кто-то комментировал случившееся, но слов Итан не разбирал.
Шаги остановились у водительской двери. Чужая тень скользнула внутрь салона, и Итан поднял взгляд.
Перед ним был молодой парень. На его лице играла спокойная, чуть насмешливая улыбка. Но не это заставило сердце мальчика пропустить удар. Его глаза… Яркие, неестественные, фиолетовые, светящиеся в темноте, словно внутри горел чужой огонь. Зрачки были чуть вытянутыми, как у хищника, и в них не отражалось ни капли страха.
— Ну, привет, — произнёс он тихо, с каким-то ленивым удовольствием, будто это была их давно запланированная встреча.
Белый свет больничной палаты был слишком ярким. Он резал глаза, и казалось, что воздух здесь пахнет не свежестью, а чем-то холодным, стерильным, безжизненным. Голоса звучали то близко, то где-то далеко, сквозь пелену сна и боли: