Анна попыталась подняться. Колени дрожали, руки соскальзывали по холодным плитам. Она открыла рот, чтобы закричать, но горло выдало только сип. Вдруг в одном из окон, между тяжёлых занавесок, промелькнуло серебряное свечение — полный диск луны, холодный и безразличный, словно чужой глаз, наблюдающий за происходящим.
Тень Хейла закрыла этот свет. Он рухнул сверху, тяжёлый, как рухнувшая балка, и в следующее мгновение его руки сомкнулись у неё на горле.
Его лицо было искажено яростью и болью: один глаз залит кровью, другой блестел, как у зверя, загнанного в угол. Горячее дыхание обжигало её щёку, на коже чувствовались капли его пота. Пальцы, похожие на железные обручи, давили всё сильнее.
Анна билась под ним, царапала его руки, пыталась втянуть хоть глоток воздуха. Лёгкие горели, в ушах стоял низкий гул, а мир вокруг медленно сужался до чёрного тоннеля. Где-то за пределами зрения качался тусклый свет лампы, бросая на них неровные тени, которые дергались по стенам, как фигуры в старом немом кино.
Мир вокруг расплывался, будто его затянуло в густой дым. Пальцы Хейла на её горле были всё тяжелее, и сознание Анны ускользало, обрываясь в короткие провалы тьмы. Но сквозь этот мрак, в конце холла, где начиналась гостиная, она заметила что-то.
Там, за тенью дверного проёма, стояла женская фигура. Высокая, в длинном тёмном платье, которое казалось сотканным из самой ночи. Из-под тени падали длинные, тяжёлые волосы, струящиеся, как вода в медленном течении. Лицо её скрывала густая тень, но губы — тонкие, бледные — были видны.
Женщина подняла руку — медленно, неторопливо, так же, как в тот раз, который Анна не решалась вспоминать. Анна, почти не ощущая своего тела, вытянула руку навстречу. Мир вокруг Хейла, его ярость, свет лампы — всё стало тусклым, блеклым, словно их отделила тонкая, прозрачная завеса.
Рядом с женщиной начали проступать едва заметные силуэты. Небольшие фигуры, детские, с лицами, которые не имели черт — только смутные очертания глаз и рта. Их присутствие холодом обдало грудь, дыхание стало ещё тяжелее, но в этом холоде была странная уверенность.
Женщина, не отрывая от Анны невидимого взгляда, одними губами произнесла:
— Дай согласие.
Слово прозвучало внутри головы, глухо, как отдалённый колокол.
— Даю согласие, — выдохнула Анна.
В ту же секунду Анна резко повернула голову к Хейлу. Её глаза были белыми и пустыми, словно из них вытянули душу. Кожа побледнела, приобрела мертвенный оттенок, и от неё повеяло могильным холодом.
Хейл замер, на мгновение утонув в шоке, — а потом всё произошло слишком быстро. Анна одной рукой толкнула его в грудь, и удар оказался таким сильным, что он отлетел к стене, сбив с гвоздей старую картину.
Он поднялся, сжимая крест, но в груди уже зарождалось липкое чувство, которое он ненавидел — страх. Лампы под потолком начали мигать, издавая сухой электрический треск. Свет то обнажал пыльный холл с потрескавшимися стенами, то погружал его в полную тьму. С каждым миганием становилось холоднее, будто сквозняки проникали из самых глубин дома.
— Где ты?.. — выдохнул он, пытаясь разглядеть её силуэт.
Тишина. Только отдалённый скрип половиц. Он сделал шаг назад — и наткнулся на чьё-то тело.
Анна стояла прямо за ним. Бледная, неподвижная, но глаза её были всё те же мёртвые, белые. Она склонила голову набок, и губы чуть дрогнули.
— Помнишь меня?.. — сказал её рот, но голос принадлежал не ей. Это был тонкий, дрожащий голос мальчика, едва переходившего в подростка. Голос, который Хейл знал слишком хорошо.
Лицо его побледнело, и по спине пробежал холодный пот. Он отпрянул, но лампы снова мигнули, и тень Анны вытянулась вдоль стен, словно живая.
С каждой вспышкой света призрачные силуэты детей становились всё яснее. Они двигались к нему медленно, но неотвратимо. В промежутках тьмы их фигуры будто растворялись, но потом оказывались ближе, чем прежде.
Хейл начал пятиться, но холод уже забрался под кожу, а дыхание превратилось в пар. За спиной что-то зашуршало, будто чьи-то маленькие босые ноги скользнули по полу.
Хейл рванулся прочь, спотыкаясь и едва не падая на поворотах. Сердце стучало так громко, что он едва слышал собственное дыхание. Лампы мигали всё реже, и коридор между вспышками казался длиннее, чем должен был быть. Он добрался до лестницы и почти взлетел на второй этаж, хватаясь за перила так, что костяшки побелели.