Наречницы бесстрастны, а власть имеют. Боятся их, задабривают их, слов их приговорных и ждут, и плачут, проклиная (а вдруг дурное?). Но не нужна наречницам власть, не нужны им дары (только лести ради), и слова приговорные не сами рекут, а свыше стекают в пустые их тени.
***
Суждено было, похоже, Люнежке рано умереть. Всё с самого начала было не так – то упала неудачно, да так, что всё болело, и пришлось лежать; то мутило постоянно; то обморок. То слабость…
–Все у тебя по-дурному! – ругалась повитуха, но ругалась сочувствующе. Жалела молодую хрупкую жизнь, да досадовала. – Что же с тобой такое-то?
–Ты не голоси, – ответствовала мать Люнежки, да глянула на повитуху по-своему, как умела.
Повитуха и примолкла. Всё в этой женщине было нехорошо. И имя жёсткое, чужих краёв – Держена, и глаза тёмные, почти чёрные, и стан худой, и лицо белое, а губы тонкие, что нитка.
Пока ругалась повитуха, да помощница ей – ещё одна умелая баба селенья, Держена дух свой и твёрдость держала крепко. Знала – случись чего, так и умрёт единственная её дочь, но не выдала испуга.
–Да чего я-то…– повитуха отмерла и уложила на лоб несчастной Люнежке ещё тряпку, смоченную в ивовом настое – у Люнежки жар поднялся. – Она разрешится не может, а я…
–Ты дело делай! – Держена и голоса вроде бы не повысила, а прозвучало страшно.
Не боялась Держена за дочь. Много лет назад сама наречницам внимала. Услышала – будет дочь её хрупка, тонка, и златолика; будет не умна, не глупа, а в самый раз, чтобы по дому смекать, да хозяйство вести; будет жить долго, правда станет болеть к исходу жизни, но смертью своею умрёт…
Не боялась за дочь Держена. А что до ребёнка – что ж, Держене никогда не нравился муж дочери – Лайош. Всё в нём было серединка на половинку, во всём угождающий, ни к чему не стремящийся, жене покорный, а когда не жене, так старшему товарищу, матери или тому, кто сильнее и рядом будет.
Не умел принимать Лайош и решения. Держена не любила таких людей. Сама рано оставшись вдовой, она сумела и хозяйство поднять, и дочь воспитать, и вела всё твёрдо. Замужем боле не была, а подниматься, как оказалось, ей было нетрудно – с решительным характером. К торговле приобщаться стала, поначалу сама, а позже с поводьями – и мёд продавала, и шерсть – и деньги водились, и люди в работниках.
Но Люнежка такой не была. Хватки в ней не было. И мужа она себе подобрала такого же. Держена протестовала вначале, потом рассудила, что покуда здоровье в ней самой крепкое – пусть живёт дочка с Лайошем, тот тихий, на монеты Держены не зарится.
А потом будет ясно. Может у Люнежки норов проснётся – всё же в ней есть кровь Держены! А может ещё чего…
Люнежка в беспамятстве закричала. Мучилась уже шестой час, и никак не могла ни разродиться, ни умереть.
–Не вынесет девка, чую, не вынесет! – заголосила повитуха.
–Молчи и дело делай! – рубанула Держена и в глазах её скользнуло бешенство. Держена никогда не понимала этого бездумного желания поголосить. Ладно слёзы, ладно ругань, но голосить зачем?
***
–Как звать станем? – у Лайоша в руках дитя. Маленькое, слабое дитя, сморщенное, укутанное в простыню…
Люнежка отдыхает, а то Лайош бы у неё спросил. Но запрещено ей пока подниматься. Вот и спрашивает Лайош у Держены.
–Сын твой, – улыбается Держена. Сердце её вздрагивает от нежности, но не только нежностью оно полно, но и досады: это всё дурная кровь Лайоша! Из-за неё Люнежка так мучилась. Но ребёнок не виноват, и Держене приходит в голову, что может статься так, что не Люнежка дело её возьмёт, а вот эта вот жизнь.
И если так, то Держене следует иначе отнестись к нему, самой воспитать, научить самой же.
–Дай гляну, – Держена перехватывает внука, оглядывает его. Дитя как дитя. Ничего ещё неясно, неясно каким он будет, но Держене кажется, что будет он таким, как хочет именно она. Ей кажется, что видит она в ещё не раскрывшейся жизни черты решительности и рассудка. – Стефан. Да, ты будешь Стефан.
Лайошу не нравится. Он хотел имя из своих мест, из своих краев. Но с Держеной спорить не сумеет. Да и не станет – сам же пришёл спросить.
–Так отца моего звали, – объясняет Держена, передавая ребёнка отцу, – и был он настоящий человеком. Воин, каких мало, и всему поселению наместник.