Лайош помалкивает. Имя, не понравившееся ему, кажется вдруг хорошим.
–А что же стало с ним?
–Убили, – лицо Держены темнеет. – Тебе-то что?
Она не станет рассказывать такому слабому человеку как Лайош, что её отец попал наместником в суровые годы. Два лета было голодных, безурожайных. И если до холодов ещё можно было спасаться, то с приходом зимы стало худо. Плакали люди, грозились, молили, просили, упрашивали отпереть последнее хранилище зерна, но отец её стоял насмерть. Сам похудевший, с серой кожей, нервный, он пытался убедить:
–Люди! А по весне что сеять станем?
–До весны уж не дойдём, – отзывались ему. Люди умом понимали, что Стефан прав, но что значит ум, что значат все его муки пред голодом? Голод закрывает собою всё. Когда от него подступает к горлу муть, когда живот сводит так, что не разогнуться, и тоже самое происходит со всей твоей семьёй, и с малыми детьми – тут не до мук мысли.
Кто-то крикнул в толпе «Бей!» и двинулась тогда толпа…
–тебе-то что? – повторяет Держена.
–Вот семья мы с вами, – она была уверена, что Лайош не ответит, а он, надо же – вдруг осмелел, – а я для вас как чужеяд и вымесок. Чую ведь…
Держена усмехается: хиляк какой, а вдруг смелеет?
Ей забавно.
***
На столе новая скатерть – а как же? Третий день сегодня, как есть на свете Стефан! Стало быть – придут наречницы сегодня. Праздник! Даже не один, а два – значится, два застолья надобно делать. Одно в честь явления Стефана, другое – умасливать наречниц, чтобы милостивее были.
Держена, конечно, как и все знает, что не скажут наречницы ничего иного, если и стола не будет им, да и стол ведь так, для лести, а всё же! Всё же не дрогнет решительность: положено – сделает. Держена может себе позволить.
На первом застолье всё богато: и заяц тушёный, и птица жареная, и каша щедро маслом сдобренная, и овощи, и пироги, и лепешки ячменные, и сельдь тут же, луком пересыпанная, и яблоки мочёные, и щи тут же, и сбитень в узких кувшинах, и медовуха тягучая золотистая…
И всё пышет, от всего жарко, всё блестит, где маслом смазанное, где мёдом подлитое. Богатый стол! Держена празднует.
Успевает она уж увериться в том, что Стефан – ей на подмогу явлен. Заметила, как же! – не плаксив он. Третий день уж живёт, а голос редко подаёт. И ест некапризно. Держене добрый знак.
–Ну, чтоб наречницы вам благое принесли! – желают гости, расходясь, хмельные от пищи и духоты.
–Дадут боги! – улыбается Держена. В отличие от этих людей, этих обязательных гостей она-то уже всё предвидит!
И тем горда.
Второй стол оставляют для наречниц. Вроде и необязательно, а как-то сложилось, положено. Держена хоть и решительная, а тут – боится, и поступает так, как велят прошлые поколения, задабривает.
На столе сырные лепёшки, клюквенный пирог, стопка блинов, да два кувшина взвара… и скатерть без пятен, и в доме прибрано.
–Я сама посидеть бы хотела, мама, – шепчет Люнежка. Но Держена сама уже давно всё решила, а потому возражает:
–Ты слаба. Ступай спать.
Люнежка слаба, да и к спору непривычна. А всё же – тут дело сына касается, и что-то проявляется в ней, и что-то пытается спорить. Но Держена к своеволию не расположена:
–Неужто ты думаешь, что обману тебя? Ступай уже.
Сдаётся Люнежка.
***
Сидеть положено в темноте, и уже это на многих наводит страх. Но Держена не из таких. Ей темнота не страшна. В темноте – она знает – лишь то живёт, что разум явит. Если держать его в строгости, то…
Жутко, конечно! Но Держена и виду не подаёт даже себе. Не дождутся! Все они. И неважно, кто эти «они» есть. Просто не дождутся.
Наречницы приходят к рассветному часу. Когда ещё серо. Когда ещё плотны тени. Когда ещё нет власти солнца. Но Держена сидит всю ночь – так поступают все матери или старухи, что ждут наречниц. Всегда есть поганое, скользкое «а вдруг?», подавляющее весь разум. Сидят, ждут, стражничают.
Плотна предрассветная завеса, бесшумно вроде бы совсем, и мышь не скрябнет, а Держена напряжена. И напряжение это позволяет ей сразу же уловить шелест. Шур-шур-шур…точно одеждами зашелестело, точно ткани поволоклись.