- Дима? – обеспокоенный женский голос эхом пронесся по кабинету. Этот зов будто пробудил его от глубокого тяжелого сна. Дмитрий открыл глаза, ожидая очередную беспросветную темноту, но в глаза ударил комнатный свет, и он защурился.
Ему всегда нравились картины, собранные здесь. Но в композицию не входила толстая рама с тонкими детальными узорами, стоящая напротив остальных шедевров. Она была настолько огромна, что бывший хозяин так и не смог ее повесить - она упиралась в пол, слегка сдвигая ковер вбок. В раме «заперли» женщину лет тридцати с легкими возрастными морщинками. На пухлых щеках играл здоровый румянец, с круглых плеч слетели рукава платья, оголяя кожу. Черные волосы собраны в неаккуратный пучок. Модель раньше стояла на нежном весеннем фоне, но сейчас она сидела на каменном парапете, не доставая ногами до пола. Хоть она и нарисована на большом холсте, было видно, что воздушное белое платье слегка залезало в другую картину поменьше - полы одежды теперь лежали на изображенном грязном проспекте одного из русских городов. Уютная улыбка, которую мужчина увидел в день переезда, сменилась беспокойством, и женщина теперь смотрела на него с легкой напряженностью, словно готова рвануть к нему в любую минуту.
Но, увидев, что с Дмитрием все в порядке, она аккуратно сползла с парапета. Мужчина быстро очнулся и попытался поправить челку дрожащими руками. Он глубоко вздохнул и шумно судорожно выдохнул. Женщина скрылась за рамкой своей родной картины и появилась на другой стене, где собрались разной сложности натюрморты. Она плавно обошла изображенные столы, мягко ступила на картину с какой-то маленькой девочкой – ее глаза безжизненно смотрели в пустоту, а сама она не шевелилась, оставалось в полном покое, держа в руках корзинку с фруктами. Незваная гостья аккуратно прошла мимо девочки, стараясь ее не касаться – Дима заметил, что ей неприятна компания «мертвой» картины.
- Ты бледнее смерти, - теперь ее голос, однотонно-приятный, был у Дмитрия над головой. Она стояла на побережье моря, абсолютно не подходя к пейзажу. Ее платье развивалось на искусственном бризе. Чувствовала ли она хоть что-нибудь?
- Всего лишь понял, что совершил ужасную ошибку, - мужчина измученно улыбнулся и свесил голову. На груди, прямо у сердца, была приколота поникшая белая лилия, уже чернеющая на концах листвы. Мгновение – и свадебный цветок был оторван от булавки и валялся посреди кабинета. Женщина с картины молчала. – Поступил ли я правильно?
Собеседница вновь переселилась в другую картину, чтобы увидеть его лицо. Дмитрий подумал, что она вернется на парапет, но она осталась равнодушно смотреть на мрачном пустом проспекте. Женщина не знала, что произошло, но по ее холодному взгляду казалось, будто она знала все от и до и теперь осуждала его.
- Зачем ты это сделал? – она села своим белоснежным платьем прямо на грязный осенний асфальт, сложив на воздушной ткани руки. – Ради чего?
Мужчина не знал, да и знать не хотел. Внутри него что-то болело, ныло ужасно. Казалось, если он обменяется кольцами, то его грудь разорвет на части от несуществующей боли – от всех тех негативных эмоций, которые появились после переезда. Единственное утешение он находил в общении с женщиной, запертой в застывших пейзажах. Он не помнит, как нашел ее, не помнит, как реагировал. Но дальше все шло приятным воспоминанием, и где-то глубоко в сознании он думал, что после женитьбы ему придется отдать всю свою любовь жене, а от произведения – избавиться. Если не уничтожить, то запереть где-нибудь, спрятать от чужих глаз, но главнее всего – от своих.
Живая картина жила здесь давно – несколько десятков лет. Она общалась с разными людьми, видела, как разворачиваются судьбы, слышала последние вздохи хозяев. И каждый из живущих здесь привязывался к ней так сильно, как нельзя привязаться к чему-либо. Возможно, настоящей хозяйкой дома была она, ухаживая за территорией, пока кто-нибудь из людей не заселиться сюда вновь. Возможно, все гостящие здесь были лишь ее пешками в плане, неизвестному никому, кроме нее. И, скорее всего, Дмитрий ничем не отличался от прошлых пешек. Он лишь болезненно посмотрел ей в глаза и вновь опустил голову.