Нарисуй мне дождь

– А я ненавижу дождь и прочую, слякоть… Ее здесь называют «мрячка», – не даю ей продолжить я, пытаясь увести ее от этих погребальных мыслей. – Мне по душе солнце. Для меня не бывает слишком много солнца. Солнце и ветер, они всегда со мной. Я навсегда предан ветру и флейтам! Разве можно любить дождь? Как там у Гумилева:

Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,
Ты верить не хочешь во что-нибудь кроме дождя.

Ли молча, погладила меня по щеке и поцеловала, ‒ коснулась губами складки между носом и верхней губой. Ох, это меня и завело! Хотя, дождь огню не товарищ…

– А дальше?.. Андрюшенька, как там у Гумилева, что там дальше, про меня?

– Его убили гегемоны, в двадцать первом. Ему тогда было тридцать пять, затащили в ЧК и убили. После объявили, что расстреляли, будто от этого легче.

Потом поставили к стенке
И расстреляли его.
И нет на его могиле
Ни креста, ни холма ‒ ничего.

А он был поэт, поэты не такие люди, как все, предназначение поэта, быть голосом бессловесных. Устами поэта с нами говорит небо. На Востоке считают, что поэты одержимы демонами, это позволяет им создавать стихи, обладающие необъяснимой силой воздействия на человеческие сердца. Предрассудок, конечно, но что-то в этом есть. Для чего-то они нужны людям. Быть может, для того, чтобы объяснять им, что смысл жизни ‒ не только в воспроизведении себе подобных.

Не часто поэты приходят в наш мир, но косноязычное большинство, так называемые массы, их ненавидят и всегда норовят уничтожить. У них на этот счет есть даже своя теория, называется: «Дубинка для выделяющихся». Стая всегда заклевывает белых ворон, стая хочет, чтобы все были одинаковые и говорили на одном языке. Но, там, где хотят сделать всех одинаковыми, жизнь становится серой. А Гумилев, он был один из нас, тех, кто не подчиняется «подавляющему большинству». Нас не заставишь шагать в ногу и не поставить в стойло, мы смотрим на мир своими глазами.

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд
И руки особенно тонки, колени обняв.
Послушай: далёко, далёко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.

Ему грациозная стройность и нега дана,
И шкуру его украшает волшебный узор,
С которым равняться осмелится только луна,
Дробясь и качаясь на влаге широких озер.

Я и раньше замечал, что проговаривая стихотворение вслух, мелодика звуков и ритм преображают содержание текста, вызывая новое восприятие, и сухие слова стиха приобретают новый смысл и начинают звучать, как музыка. Это так отличается от того, когда читаешь стих про себя.

Меня расстреляют, а ты приходи в этот сад,
Билет тебе выдан на запах немыслимых трав…
Ты плачешь? Послушай… далёко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.

Она меня обняла и долго смотрела в глаза. Глаза ее были полны слез. Я не мог этого выдержать!

– Эх, Андрюша, как он сказал… А я его стихов не слышала и не читала. Фамилия знакомая, он, кажется, был мужем нашей известной поэтессы, но я не знала, что у него есть такие стихи. Андрюша, ты знаешь, я не люблю хвастаться… – она смутилась и замолчала.

Ей чужды были как бахвальство, так и неискренность.

– Я ведь закончила школу с золотой медалью и веришь, не могу вспомнить, где находится озеро Чад. Карта мира перед глазами, но, хоть убей, не могу себе представить, где это озеро, в Африке или в Америке?

– В Африке! Как тебе не стыдно! – с излишней горячностью упрекнул я ее, тут же пожалев об этом.

Ли вспыхнула и отвела взгляд.

– Ведь только в Африке водятся жирафы… – стараюсь загладить свою резкость я.

Вырвалось случайно, нехорошо. Откуда ей знать с каким пиететом я отношусь к животным Африки. Африка, страна чудес, я о ней с детства мечтал.

‒ Чувство моего стыда так глубоко, как того заслуживает допущенная мною ошибка… ‒ с ледяным достоинством сказала она и замолчала.

Ее молчание красноречивей слов. Выпрямив стан, сидит с непринужденностью княгини с чашкой кофе в руке. Вылитая придворная дама со старинной картины. Не хватает только достойной рамы. Обиделась.