– Подождите! – задыхаясь, меня догнала уже на первом этаже, спустившись на другом лифте, Вовкина подруга Оля. – Вернитесь, пожалуйста! Как он мог узнать, что вы приходили? Он сразу меня спросил, когда я вошла в палату, почему я вас не пустила… Он вас зовет.
У меня не получается верить в чудеса. Но я верю в то, что мир гораздо сложнее, чем мы о нем думаем. Я вернулась к лифту, мы молча поднялись с Ольгой. Один раз в лифте она взглянула на меня и тут же отвела глаза. Когда мы подошли к палате, я остановилась и сказала:
– Скажите, что я ушла, вы меня не догнали.
Развернулась и действительно ушла. Если он меня звал, значит, он меня простил. А я ведь за этим приходила? А не за тем, чтобы разрывать Вовкино бедное сердце. Пусть поправляется, ест, пьет, теплые любящие руки подруги пусть гладят его, и в ее глазах он ищет то, что так и не смог найти в моих.
А я… Мне тридцать два года, скоро будет тридцать три. Я могу еще что-то изменить в своей жизни. Еще совсем не поздно. Могу уйти из театра, где едва-едва набирается сорок пять зрителей на спектакль, и я играю четыре роли, ни одна из которых мне не нравится. Могу больше не встречаться с Никитой, который меня не любит и не хочет на мне жениться. Который не хочет, чтобы я родила ребенка. Могу выйти замуж за Вовку, для которого я – единственная и самая лучшая, уже столько лет. Наверно, могу. Раз он почувствовал через стену, что я рядом. Раз мне важно, простил ли он меня.
Дома я полежала и стала разбирать старые тетрадки, наваленные в журнальном столе около дивана. Все старое надо убрать или выбросить. Я дышу пылью, я думаю о прошлом, глядя каждый день на эти тетрадки, в которых хранятся программки спектаклей, мои недописанные письма Сташкевичу, обрывки его стихов, Вовкины неумелые записки. Он не умеет писать. Никита умеет, а Вовка нет. Пишет плохо, с ошибками, путано. «Катя, я зря сказал, Катюша. Ты не думай. Это я виноват». А Никита – с красивыми рифмами. Вот, например:
Разве не красиво? А дальше – вообще красота, как музыкально, какие точные, хоть и простые рифмы, и мысль понятна:
Никита писал ни о чем, просто так. И при этом – как будто заглядывая в будущее. Он просто рифмовал слова. Он не переживал, не доставал эти слова из своей души. Я ведь так и не узнала, что было у него в душе. Плел рифмы, баловался словами. Баловался чувствами, удовольствиями, годами моей жизни.
Я аккуратно сложила тетрадки, собираясь убрать все на антресоли. Потом подумала и отнесла всю стопку в мусоропровод. Не жалко? – спросила я сама себя. Жалко, но я все выбросила. Собрала книжки, которые мне дарил Никита по своему выбору, – отнесу, сложу около районной библиотеки, может, кто возьмет, полистать в электричке. Выбросила несколько пар туфель, которые он покупал мне тоже на свой вкус – я так и не привыкла к неудобным туфлям на высоких тонких «шпильках», оранжевое платье – его покупала я сама, но его очень любил Никита. Крайности, конечно, но я, кажется, как раз стою на краю. Две мягкие куклы, подаренные им в разное время, я тоже выбросила. Одну звали, понятно, Тюня, другой я имени так и не дала. Мне не пять лет, и не десять. И я не Тюня.
Страусенка, которого я привезла тогда Никите, и игрушка так и осталась у меня в кармане пальто, я перекладывала с места на место, потом подумала и выбросила ее тоже. Лысый мягкий страусенок с беспомощно болтающимися плюшевыми ножками – это символ чего? Моей глупости и негордой, на все согласной любви? Так ее больше нет. И помнить, что я была такой, мне неприятно.
– Дочка, ты чем занимаешься? – позвонила мне мама. – Моя соседка хочет пойти к тебе завтра в театр. Оставишь ей приглашение?
– Я не играю, мам.
– А что случилось?
– Ничего. Просто заменили спектакль.
– Катюша, почему ты до меня никак не доедешь?
Я взглянула на себя в зеркало.
– Мам… Дня через три, хорошо? Я тут затеяла ремонт…
– Ты разве его не закончила? – удивилась мама.
– Меня соседка ночью залила. Ужас. Надо опять менять обои. И… там еще кое-что в ванной я не доделала. Новые краны хочу поставить, чтобы было, как у людей. Надоело уже.
Мама помолчала.
– У тебя все хорошо?
– Да.
– С Никитой что-то?
– Мам, я рассталась с Никитой.
– Опять? Дочка, приезжай, расскажи.