– Вам понравились мои лекции? – спросил Масавин.
– Да, очень. Очень!
– Подождите меня, я иду к метро.
– Я тоже! – обрадовалась я.
Сегодня у него опять не было кольца. Может быть, я на прошлой лекции все-таки обозналась? Увидела то, чего нет? Тем более в повести было написано, что с женщинами у героя все как-то непросто, жену свою он не слишком любит, она старше его на пятнадцать лет, заботится о нем, как мать, покупает одежду, выполняет все прихоти… Что-то непохоже, что он такой уж ухоженный. Криво застегнутый воротничок, не очень подходящий к пиджаку галстук. Масавин был необычайно поэтичен и на вид совершенно не приспособлен к нормальной жизни. Мне трудно было себе представить, что он сядет сейчас за стол, зачерпнет ложкой борщ, с хрустом откусит зубчик чеснока или возьмет и обнимет женщину… В нем был только высокий прекрасный дух.
Мы поговорили по пути к метро о китайской поэзии, о поэте Жуань-Цзи. Масавин предложил мне прийти на другие его лекции в Институте востоковедения и попросил номер телефона.
– У меня нет телефона, – развела я руками.
– Тогда сами позвоните! – улыбнулся он. У него оказались желтоватые, сильно разъехавшиеся зубы. Издалека это заметно не было. Не могу сказать, что это совсем его портило, но не очень шло. На ангела он стал похож чуть меньше.
Несколько раз я звонила Масавину домой, но не знала, о чем с ним говорить. Пару раз он отвечал сдержанно, мне показалось, что он не один. На лекции я больше не пошла. Влюбленность моя легким облачком пролетела и унеслась к другим девушкам, сидящим на десятом ряду, ныряющим вместе с вдохновенным молодым профессором в загадочные бездны китайской философии и не задумывающимся о том, кто ждет его дома. Какая в сущности разница!
Я спросила как-то у него, знает ли он про ту повесть.
– Знаю, – ответил Масавин. – Мой друг написал. Только он, к сожалению, кроме цвета ботинок и примитивных инстинктов ничего описать не может.
– Друг? – уточнила я. – Или бывший друг?
– Почему? Самый лучший друг! – подтвердил Масавин. – Мы с ним с трех лет дружим. А что?
Я купила его монографию про Жуань-Цзи, поставила на полку над своим столом и решила больше Масавину не звонить.
Витю Плакина я иногда видела в университете, он учился тремя этажами выше, на философском факультете, и старалась, чтобы он меня не замечал. Как-то мы столкнулись на улице лицом к лицу. Была осень, холодно, дождь, все шли в капюшонах, замотанные. Я сразу не узнала Витю, разглядела только краешек красноватой неровной кожи из-под глубоко надвинутого козырька шапки.
Витя неожиданно остановил меня, схватил крепко за правую руку. Так крепко, что я даже испугалась, думала, он хочет переломать мне пальцы.
– Нет кольца? – облегченно вздохнул Витя и отпустил мою руку. И даже засмеялся.
Оказывается, он щупал безымянный палец сквозь перчатку, ничего плохого не имел в виду.
– Не вышла замуж? Я видел тебя с этим китайским перестарком…
– С Масавиным? – переспросила я. – Почему китайским, почему перестарком…
– Ладно! – сказал Витя. – Все равно я женат.
– Женился, поздравляю!
– Да ладно, Катя! Я был женат, когда мы встречались.
– Был женат? – удивилась я.
– Ты что, не знала? Я не скрывал этого.
Не скрывал, но никогда не говорил. А я-то еще жалела, что так неожиданно жестоко с ним поступила! Я молча обошла Витю и поспешила к метро.
Вот тогда, на четвертом курсе, я и стала переводить венгерские стихи о любви. Но строчки той поэтессы о «канаве проигранных лет» я никак к себе не относила. Все мои годы были еще впереди. И проигрывать никому и ничего я совершенно не собиралась.
На следующее утро я не знала, что сказать Никите Арсентьевичу, когда он позвонит. Решила просто и спокойно объяснить, что ему не для чего ко мне приезжать. Но он не позвонил, сразу поднялся ко мне – видимо, посмотрел номер квартиры в своих документах. Я уже была готова к выходу, услышала звонок в дверь, взяла сумку, чтобы не впускать его в квартиру, надела уличные туфли и только тогда открыла дверь.
– Ой… – только и сказала я.
За дверью, пошатываясь, с большим букетом совершенно пожухлых астр стоял вовсе не Ника. Я на всякий случай заглянула за спину этого человека. Нет, он был один.