– Что же вы, девушки, так себя низко цените! А потом еще удивляетесь, что у вас дети ниоткуда берутся! И что детей этих кормить чем-то надо!
Я даже не знала, что и ответить на это, только развела руками.
– Там парики для водевиля привезли, после спектакля померишь! – сказала Ираида.
– Парики? Мы будем играть в париках?
– Да, смешные парики.
Я видела какие-то, мне показалось, большие шерстяные игрушки, которые были разложены в нашем зале на первом ряду. Коричневые, ярко-рыжие, белые.
– Так это там парики – в зале лежат? Мне – какого цвета?
– Ты чернявая, тебе – самый темный, – отрезала Ираида. – Поправляйся. Худовата ты. Поэтому замуж и не выходишь.
Я всегда знаю, что ответить на хамство. И почти никогда не отвечаю. Как будто внутри меня живут два человека. Один, который может отбрить так, что отпадет охота потом что-то мне говорить, и другой, которому заранее всех жалко. Я понимала, что Ираида сама все поправлялась и поправлялась, мучительно боролась с весом, на гастролях сидела на голодных днях, часто в театре пила одну воду, ее раздражали стройные, поэтому она ко мне цеплялась. Ни почему другому.
– Катя, детский сад! Что ты слезы нагоняешь? При чем тут слезы? Твоя героиня не плачет, она вообще в другом измерении живет. Вообще ерунда какая-то получается. И сцена не про то. Что ты себе придумала? Страданий не хватает?
Волобуев на меня не сердился. Сердито говорил, но не сердился. Мне, как обычно, было хорошо и тепло в его присутствии.
– А ты, – обернулся к моему партнеру, – Григорьев, ты считаешь, что к женщине, к красивой женщине… Кудряшова! Это я в основном для тебя сказал, соберись! Что к женщине можно привалиться вот так, как к фонарному столбу после двух бутылок горячительного?
Мой партнер, тот самый Сережа Григорьев, который сломал руку на первом курсе, показывая капризного малыша, пожал плечами. Волобуев улыбнулся, вышел на площадку, отодвинул Сережу и обнял меня сзади за плечи, медленно и аккуратно.
– Смотри, Григорьев! Да не на Кудряшову! На меня! И учись. – Алексей Иванович еле заметным движением прислонил меня к себе. И теплая, нет, горячая, нет – просто невыносимая волна захлестнула меня. Как я могла думать о ком-то еще, кроме Волобуева? Какой там Ника!.. Маленький насмешник, несолидный, несерьезный – в сравнении с царственным, солнцеподобным Алексеем Ивановичем…
Сережа Григорьев тоже уловил это интересное движение – чуть-чуть ближе, чем нужно, ведь из зала это никто не увидит… И решил повторить. Я отпихнула своего однокурсника.
– Ты чего? – обиделся он. – Алексей Иванович же показал!
– Что ты говоришь? – засмеялась я. – Что он показал? Стой спокойно, ровно. Не надо меня руками трогать вообще.
– А как же тебя обнимать? – удивился он.
Волобуев тоже смеялся. А у меня тогда пронеслась мысль: а правильно ли я выбрала профессию? Ведь действительно, переводчицам совсем не обязательно обниматься с теми, кто неприятен. Сережа мне был вполне симпатичен, но обнимать его, чувствовать его руки у себя на плечах, мне совсем не хотелось. А нужно было.
На следующем занятии Волобуев сказал:
– Поиграли? И хватит.
– Вы меня меняете? – расстроилась я. Ну понятно, какая из меня поэтесса Серебряного века, страстная, странная…
– Да нет! – засмеялся Волобуев. – Мизансцену меняем. Ни плакать, ни обниматься не будем. Все сделаем по-другому, красиво.
И сделал. И было красиво. Сережа шел рядом со мной и лишь касался моей руки. А я смотрела на Волобуева и была счастлива. Вот это – мое. Точнее… Не мое, нет. Но то, что мне нужно. Может быть, когда-нибудь… Как-нибудь… Непонятно, как… Никого не обижая… Ничего чужого не ломая… Само собой как-то так получится…
Дальше не думалось. Но все равно было волнительно и радостно.
– Ты ничего еще о себе не знаешь, Кудряшова, – сказал мне после репетиции Алексей Иванович.
Я не нашлась что на это ответить.
– Я прав?
– Наверно.
– И это симпатично.
Я не поняла, что он имел в виду, но спорить не стала. Как с ним можно спорить? Находясь рядом, можно лишь растворяться в его мощной жизненной энергии, наполняющей пространство вокруг него, перехлестывающей со сцены в зал, когда он играет, и мгновенно вовлекающей в свое поле. Вот ты была, а вот тебя нет – есть лишь он, он, с его мягкой улыбкой, добрыми глазами, высокий, сильный, уверенный в себе, любящий мир, который любит его.
– Кудряшова, опаздываете, – Марат Анатольевич покачал головой. – Через полчаса начинается спектакль.
Сидящий уже в костюме наш зав. труппой Валера Спиридонов активно поддержал его: