Я ощущала сзади себя присутствие человека. Он – почему-то я поняла, что это мужчина – приблизился совсем вплотную, теперь я даже чувствовала его дыхание. Человек был с меня ростом. Он по-прежнему не касался меня, просто стоял очень близко, совсем, на том расстоянии, где стираются личные границы, куда нельзя подходить, где «я» – уже не я, а мы. Я ощущала тепло его тела, слышала неровный стук своего сердца. Своего или его? Я не понимала. Тот, кто стоял за моей спиной, нашел мою руку и слегка сжал ее. И больше ничего. Ничего. Сжал и так стоял, пока не включили свет.
Я шагнула вперед. Я должна была начинать сцену. У меня были слова о бесконечной любви и бесконечном одиночестве. Американец, который написал эти слова, что-то знал об этом. Но не все. Знал по-американски, на самой поверхности. Писал очевидные вещи, как будто открывая для себя мир заново. Как будто никто этого не знал и не говорил лучше. Но мне было что сказать о любви и одиночестве, поэтому мне вполне хватало тех приблизительных слов, которые мне были даны в пьесе. Чуть-чуть рядом, чуть-чуть все не то, не глубоко, не точно… Но актеры не говорят своих слов. Если слова не те, можно попробовать наполнить их тем смыслом.
Мне показалось, что я не сказала половину монолога. Как-то я перестала себя контролировать. Волна необычного чувства несла меня, и я не сопротивлялась.
– Молодец, – кивнул мне Марат, когда я вышла со сцены. Он всегда появлялся во время действия в неожиданном месте. Мы никогда не знали, откуда он сегодня смотрит спектакль и смотрит ли вообще.
Марат не хвалил никого и никогда, крайне редко. Меня похвалил первый раз за все время моей работы в «Экзерсисе». Я хотела спросить, что именно было хорошо. Ведь у меня кроме монолога были еще три большие сцены. Но я не решилась. Марат Анатольевич категорически не любил отвечать на вопросы. Что угодно, только не задавать ему прямых вопросов.
Опустошение и очень радостно – такое ощущение после спектакля, который был сыгран хорошо. Не хочется идти домой – ведь меня дома никто не ждет. Хочется смеяться и с кем-то поговорить, о чем угодно, о чем-нибудь хорошем. Только не садиться в полупустой вагон метро и не ехать одной домой.
Я смотрела на Никиту Арсентьевича. Ведь это он стоял за мной? Он взял меня за руку, он наполнил меня какой-то необъяснимой энергией, которая провела меня по всему спектаклю, так, что даже самый мрачный режиссер в мире меня сегодня похвалил.
Никита Арсентьевич быстро переоделся после спектакля, что-то негромко говорил то монтировщикам, разбирающим винтовую лестницу, то осветителю, меняющему перегоревшую в конце спектакля лампу. Олеся, стоявшая как раз под этой лампой, когда та вспыхнула и погасла, носилась по всем нашим пяти крохотным гримеркам, рассказывая каждому, как именно она испугалась, когда лампа вспыхнула… нет, не вспыхнула, лопнула… нет, не лопнула – взорвалась… прямо над ее головой… это черные силы… это завистники… нет, завистница… темноволосая… тощая… бездарная… с черными глазами…
– У меня темно-зеленые глаза, болотные! – засмеялась я, не выдержав. – С рыжеватой окаемкой.
– Двуцветные! – энергично подтвердила Олеся. – Я так и знала, так и знала! Надо сказать Марату Анатольевичу, что я не хочу с ведьмой в одной гримерке сидеть.
– Олеся Геннадьевна, вы бы ехали домой, – мирно посоветовал ей Никита Арсентьевич. – Святой водичкой умоетесь – никакие ведьмы вам не опасны.
– Откуда у меня святая вода? – взвилась Олеся.
– Я принесу тебе завтра, – обнял нашу бешеную приму Валера Спиридонов, окутав ее своей бородой и утопив в складках мягкого пышного живота.
Олеся прижалась к Валере.
– Какой же вы теплый, Валерий Петрович, приятный… Почему вы женаты?
– Разведусь, Олесенька, разведусь. Вот дом построим, и разведусь, – засмеялся Спиридонов.
– Только обещаете, все вы только обещаете! Вот и Никита Арсентьевич мне обещал, да, Никита Арсентьевич?
Я видела, как директор быстро посмотрел на Олесю.
– Что именно? – улыбнулся он. Не хотела бы я, чтобы мне так улыбались мужчины.
– Жениться! – договорила-таки Олеся в полной тишине. Как-то так получается, что к интересным разговорам тут же подтягиваются все – и кто только что тащил по сцене тяжелую кованую лестницу, и кто стоял на стремянке, выворачивая лампу из огромного софита, и кто не успел толком одеться, застегнуть штаны и лифчики, и кто уже со всеми попрощался и убежал на автобус…
Никита Арсентьевич хмыкнул, взглянул на одну лишь меня, подмигнул и, легонько перепрыгивая через две ступеньки, взбежал по залу. «Мой милё-о-о-ночек не игра-а-а-ется… Мой милёночек так мне нра-авится…» – весело напевал он при этом.