– Пойдемте во дворик.
Я стояла у высокого окна между первым и вторым этажом и смотрела, как ворковала, крутилась, смеялась, прислонялась к Волобуеву Тина. Смотрела-смотрела и ушла. Я прошла мимо них на расстоянии, она как раз шептала ему что-то на ухо, хихикая и заслоняя собой меня. Он не видел, как я ушла. И ладно. Что мне, соревноваться с Журавлевой? Все равно она меня переиграет, если захочет. Я не боец. В этом смысле – не боец. В каком-то другом, может быть, и боец. А в этом – нет.
Я не поехала домой. Зашла в метро, пропустила один поезд, другой… С «Кузнецкого моста» у меня была прямая дорога домой, в одну сторону, и в театр – в противоположную от дома. Я поехала в театр, хотя ни репетиции, ни спектакля у меня в тот день не было.
Когда я пришла в театр, репетиция сцены, в которой я не была занята, уже закончилась. Кто-то из актеров разговаривал в зале, в фойе выплыла Олеся, тут же подозрительно спросившая:
– Что? Подсиживать пришла? Не обломится!
Я пожала плечами. Ведь нормальная же девчонка в сущности, ну что ее так раздирает.
– Я просто так пришла, Олеся, – ответила я.
– А! От одиночества? Дома нечего делать? А я вот бегу к ребенку! Полы утром намыла, сейчас в магазин заскочу…
Если послушать Олесю, так она каждый день с утра намывала полы. У нее одна комнатка, как она рассказала – девять метров. Но звучало это трагично, я сразу представляла себе огромную избу, с сенями, с печью, на которой лежит дедушка, часть общей комнаты разделена клетчатой тканью, сшитой из разных кусочков, по полу ползают дети, а Олеся намывает, намывает, скребет – и распухшими от холодной воды руками и специальным скребком, оттирает пятна, присохшие хвоинки, кусочки еды…
– Чудная ты, Кудряшова! – некстати прокомментировала Олеся. – Сидит он там, иди! Кофе пьет!
– Кто?
– Кто-кто! – ухмыльнулась Олеся. – К кому ты пришла. Ты же зачем-то пришла в театр?
И здесь покоя нет. Я постояла в фойе, глядя на себя в зеркало. Наверно, во мне что-то не так. Что-то, что не дает возможности хорошему, доброму, честному, симпатичному и неженатому человеку меня найти. Вменяемому. Непьющему. А мне – его.
– Кудряшова? – из нашего маленького буфета выглянул Никита Арсентьевич. – Очень кстати. У вас что-то не сходится с количеством ваших спектаклей в прошлом месяце. Идите сюда, разберемся. Кофе будете?
Олеся, ужасно улыбаясь, послала нам воздушный поцелуй. Причем я была совершенно уверена – ей наш директор не нравился совсем. Ведь она постоянно рассказывала о своем муже-немуже, отце ребенка, ругала его, проклинала, звонила ему с рабочего телефона, подговаривала меня звонить, что-то придумывала, чтобы заманить его в общежитие – к себе или к ребенку, мне было непонятно, она то угрожала, то умоляла, то заигрывала с ним. Потом жаловалась мне: «Стоит, на ноги мои смотрит, ничего не понимает, что я говорю… Смотрел, смотрел, развернулся и ушел! Неужели у нее ноги лучше?»
Полагаю, цеплялась она ко мне с директором просто так, для разогрева крови, чтобы не застаивалась. Даже не из вредности, а из привычки существовать в постоянном конфликте с окружающей средой. Так привычнее, так приятнее, так надежнее. В театре, по крайней мере. Расслабишься – съедят, даже сам не заметишь, кто и когда. Р-раз – и нет тебя, косточки твои уже обгладывают друзья-товарищи.
Но не со всеми так. Были у меня в театре и друзья. Я подружилась с Натальей Иосифовной, еще у меня теперь был товарищ – Вовка, симпатичный увалень, которому больших ролей не давали, но всегда находилась какая-то ролька, которую Вовка мог сделать лучше всех. Милый, полноватый, веснушчатый, непонятно, как и с прицелом на какие роли его когда-то взяли в театральный институт – ведь всегда берут уже с прицелом. Вовка мог часами сидеть в зале, глядя на чужую репетицию, потом выйти на десять минут на свою сцену и быть совершенно довольным жизнью.
Жил он бедно, снимал комнату в Подмосковье. Наш театр находился рядом со станцией железной дороги, и Вовка ехал на электричке сорок минут и там еще на автобусе. Но зато снимал комнатку за такие деньги, на которые в Москве можно было два раза пообедать, да не в ресторане, а в обычном кафе.
Иногда я думала – а вдруг я нравлюсь Вовке? Зачем он ждет меня всю репетицию, чтобы проводить до метро – а до метро у нас метров двести, зачем приносит конфеты, которые сам никогда не ест, они для него слишком дорогие? Но он никак не проявлял своей особой симпатии ко мне – не пытался взять за руку, даже не звонил. Просто смотрел, ждал, следовал за мной – и все.
Когда я села с директором в буфете, взяв чашку кофе и пирожок, Вовка помахал мне рукой. Он тоже был на репетиции, хотя в спектакле занят не был. Увидев мой взгляд, Никита Арсентьевич объяснил: