Когда мы выехали с Тверской на Ленинградский проспект, я несколько заволновалась. Что, он собирается везти меня домой? И…?
– Я в принципе почти приехала. Могу выходить, – сказала я.
– Выходите, – кивнул директор, не останавливаясь.
Я пожала плечами. Как-то это странно. Все вообще не так. Почему я здесь сижу? Почему я хочу сидеть? Если бы я не хотела, я бы давно вышла, я себя знаю…
…Отвертка показалась мне неожиданно тяжелой. Настолько, что я даже на секунду засомневалась – а отвертка ли это? Может, я второпях сунула в карман какой-нибудь гвоздодер? Но тут же моя рука попала в знакомую выемку на пластмассовой ручке, и я успокоилась. В шею. Надо бить под прямым углом в шею. В ложбинку, от которой расходятся ключицы. Бить с близкого расстояния.
Несколько дней назад – или это было давно? в какой-то прошлой жизни? – я лежала всю ночь с открытыми глазами, прислушивалась к его неровному дыханию и думала, что будет тогда, когда он меня бросит, как бросает всех, и уже навсегда…
Мне было страшно, очень страшно. Страшно заснуть и проснуться одной, страшно лежать в темноте чужой квартиры, где ночью в углах живут какие-то тени, двигаются, шевелятся, вздыхают, что-то бормочут, что-то зловещее, что-то обо мне… Страшно думать о том, что будет завтра…
Просто ночью вообще все страшно, все, кроме одного.
Есть такое время – где-то между двумя и тремя ночи, когда одного дня уже нет, а другого еще нет. Когда непонятно – сегодня это или вчера или завтра. Час, когда закрываются цветы, стихает ветер. Час, когда все живое замирает. Или умирает, если подошел срок.
– Катя, тебя ждать? – взъерошенный после спектакля Вовка заглянул ко мне в гримерку. Олеся сегодня не играла, я была одна. – Ой, ты не оделась еще?
– Оделась, оделась, заходи.
– Да нет, я тут подожду…
– Вов… Не жди.
– Ты… с ним, да?
– Зайди.
Вовка боком просунулся в гримерку и остался стоять у двери.
– Сядь.
– Да нет, я…
– Сядь.
Вовка сел на Олесин стул. И стал смотреть на меня несчастными глазами. Как я этого раньше не понимала! Он же влюблен в меня.
– Я стал деньги зарабатывать, Катя.
– Молодец. А… – Я хотела спросить, как, но побоялась, что Вовке будет неудобно говорить об этом. Ведь наверняка это не съемки, не реклама, какой-нибудь тяжелый физический труд.
Вовка тоже молчал.
– Как мама? Ты давно не говорил о ней.
– Нормально, спасибо. Не болеет сейчас.
– Вов…
Я взглянула на своего товарища в зеркало. Вовка неотрывно смотрел на меня. Какое милое лицо, приятное, неправильное, но хорошее. Почему я Вовку не люблю…
Он как будто услышал мои мысли.
– Ты его любишь, да?
Я не могла ответить на этот вопрос никому, даже самой себе.
– Я пойду. – Вовка встал, дошел до двери, потом спохватился: – Я же тебе принес… – Он достал из своей большой сумки какой-то сверток и положил мне на столик. И быстро, боком, как зашел пять минут назад, так и вышел.
– Вов!..
Я развернула пакет. В нем были большие пушистые розовые… ботинки не ботинки – куда в таких ботинках пойдешь? – тапочки, по всей видимости. С глазками, ресничками. Я вздохнула и улыбнулась. Ну что за человек!
В дверь коротко стукнули.
– Жду тебя у метро. – Ника на секунду задержался взглядом на пушистом розовом предмете, который я держала в руках, покачал головой, думал, наверно, что кто-то из зрителей подарил мне игрушку. – Не рассиживайся, хорошо?
– Хорошо, Ника.
Если Ника попросил побыстрее, то все мои помады и краски залетели в сумку сами, одежда как по волшебству застегнулась, распутались и снова собрались в хвост волосы, и через несколько минут я уже летела по длинным коридорам ДК. Потому что меня ждал он.
Как-то так получилось. Еще вчера ничего не было. Еще казалось – я не могу выбрать, да и не хочу из них выбирать, я давно и преданно люблю Волобуева. И так быстро все изменилось. Меня ждет Ника… Мне будет звонить Ника… Ника не поймет, если я пойду с девочками на балкон в Малый, потом задержусь, приду поздно и не отвечу ему, когда он позвонит сказать мне «спокойной ночи»… Нике нравится, когда я надеваю туфли на высоких тонких каблучках и лечу на них к нему, забывая обо всем и обо всех… Мне непривычно так одеваться, но Нике нравится…