Ника, Ника, Ника… Утром, днем, вечером, ночью, переходящей в утро и в новый, счастливый, счастливый день!..
Я не хотела ничего спрашивать о будущем, мне не надо было ничего спрашивать, он был со мной постоянно, он знал каждый мой шаг, каждый мой вздох, он знал, что я хочу сказать, прежде чем я успевала об этом подумать. Он любил меня, я это знала, ведь это не спутаешь ни с чем, он каждый раз прощался со мной, как будто навсегда. И приезжая домой, тут же звонил мне, и ложась спать, звонил, и просыпаясь ночью, и просыпаясь утром, он звонил мне и спрашивал:
– Ты любишь меня?
– Я тебе уже говорила вчера.
– Вчера было вчера.
– Люблю.
Я стала другой, я забыла себя прежнюю. Как будто вся моя предыдущая жизнь была только муторными, скучными репетициями в ожидании самой лучшей, самой главной роли в моей жизни. И в его жизни.
– Ника, это правда? Я – самое главное в твоей жизни? Ты мне не врешь?
– Врешь обычно ты. Спи давай. Скоро утро. Спать осталось пять часов. В чем-то вчера ты была таком… летящем… Приходи сегодня такая же красивая, как вчера. Да?
– Да.
Да! Да! Конечно, Ника!.. Если ты даже скажешь, чтобы я пришла в зеленой пижаме или оранжевых носках, – я приду. Если ты из Москвы уедешь жить в глухомань, я уеду с тобой. Если с тобой что-нибудь случится, я тоже умру, Ника!.. И если ты меня теперь бросишь, я не смогу дальше без тебя жить… Без тебя – в этом огромном, новом, прекрасном мире дурманящей, мучительной, безграничной нежности. В мире, в который ты меня привел. В мире, который и есть – ты, ироничный, замкнутый, непредсказуемый Ника, подчинивший меня, никогда и никому не подчиняющуюся, подчинивший легко и жестко.
– Кать, но я же не смогу быть всегда таким… э-э-э… Прометеем, – счастливый обессиленный Ника лежал на моем крепком довоенном диване.
– Это ужасно! – засмеялась я.
– Я старше тебя…
– Но ведь не младше!
– Вообще, знаешь, Катюня, какой я в быту противный… – Ника уложил мою голову себе на грудь.
Быт? Быт, в котором – ты, Ника, это не быт. Это… Я постаралась, как могла, объяснить. Но как подобрать слова к любви? Она больше любых слов.
– Какая ж ты сразу глупенькая, когда стараешься философствовать, – прошептал Ника, целуя мою ладонь.
Что приятного в том, если тебе говорят, что ты глупая? Ничего, но ведь он не об этом говорил. С ним я стала слабой, зависимой, верной. И в этом все дело, а не только в ослепительно ярком, но таком капризном и ненадежном огне желания.
Что-то изменилось вокруг меня в театре. Валера Спиридонов перестал приставать ко мне с шутками и анекдотами. Поглядывал с любопытством, сопел в бороду, но обходил стороной. Олеся поспрашивала и затаилась, не получив ответа. Поля, маленькая гримерша, сверлила меня ненавидящим взглядом и пыталась, как могла, вредить. То неожиданно само перелетело через гримерку, в которой никого не было, и упало рядом с мусоркой мое белое платье, отутюженное перед спектаклем, то пропали из-за кулис туфли, которые я себе заготовила, чтобы быстро надеть во время второго действия, и нашлись только через два дня, то в шве моего туго обтягивающего платья обнаружилась иголка… Я красилась и причесывалась сама, а Олесю гримировала Поля. И когда она приходила перед спектаклем, я старалась отодвигаться подальше, чтобы не чувствовать исходящей от нее неприязни.
– У тебя ведь что-то было с Полей? – пыталась спросить я у Ники.
– Было-было-было, да прошло! – спел он мне в ответ. – Ничего не было! Не слушай ерунды.
– А почему она тогда так меня ненавидит?
– Кать, не придумывай ничего, не сгоняй чертей. Видишь то, чего нет. У человека жизнь тяжелая просто. Бедность, одиночество…
Странно. Почему бы просто не сказать – да, было. Да и потом – какое одиночество в двадцать пять лет?
– Она одна скребется, комнату снимает. Ты обратила внимание, что она всегда только брюки широкие носит?
– Обратила, и что?
– Она в аварии побывала, у нее все ноги в шрамах. А ты привязалась к ней! Ну завидует она твоему женскому счастью, ведь есть чему завидовать, правда?
Я молча взглянула на Нику, но говорить и спрашивать дальше ничего не стала. А он тоже замолчал и стал напевать как ни в чем не бывало.
– Катя, можно тебя на минутку? – жена Марата, Агнесса, поманила меня рукой.
С тех пор как я поступила в институт, наша дружба как-то увяла. Я не хотела больше слушать ее разглагольствования о том, как надо играть, я понимала, что она мало что знает, и отлично видела, что у нее самой далеко не все получается, особенно в тех ролях, которые по возрасту нужно было играть мне и Олесе, а вовсе не ей.