Может быть, прав был Чукачин, когда хотел меня выгнать? Я ведь вижу, что функция моей роли в этой пьесе – просто создавать конфликт. И если я буду свою героиню оправдывать изнутри, как учит русская театральная школа, она может получиться симпатичной. А это совершенно ненужно. Моя героиня должна быть отвратительной, она воплощает зло. Не она одна в этой пьесе. Но у меня больше всех слов. И больше всех зла.
С чего мне дали эту роль? Просто в театр пришла девушка с фамилией Папудаки, троюродная сестра знаменитой телеведущей. И Марат почему-то решил, или ему посоветовала Агнесса, что на эту фамилию пойдут люди. Знаменитая сестра-то – яркая, звонкая, бойко и умненько тараторит, ее знает вся страна. Сама девушка, получившая главную роль, не годилась в подметки даже нашей Анне Ивановне, световику, которая на гастролях иногда подыгрывала в детских спектаклях, когда мы делились по разным площадкам и не хватало зверей и сказочных принцесс.
С мыслями о невероятной зависимости актерской профессии и собственной мизерии я вышла на сцену.
– Настроение? – вскинул черные косматые брови Марат.
– Отвратительное, Марат Анатольевич.
– Понимаю. Про свое вообще молчу. Хотелось бы услышать текст, со смыслом и с эмоциями.
Мы кое-как отрепетировали, приглашенный режиссер сидел в сторонке, все ставил Марат. Ника, не занятый в спектакле, ходил по залу туда-сюда, переговариваясь с Маратом, отвлекая его от репетиции, как будто нарочно во время моей сцены.
– Кудряшова, может, вас поменять в этой роли? – спросил Марат. – Отдохните, закончите институт. Возьмите пару недель за свой счет. А мы пока поработаем, скромно, как можем, у нас народных здесь нет.
– И не предвидится, – вставил Ника, недобро поглядывая на меня из темноты зала.
Я знала цену этому взгляду. Он означает совершенно другое. Но сегодня я почувствовала себя зябко под его взглядом.
– Какие проблемы, Марат Анатольевич! – сказала я. – С удовольствием возьму за свой счет! У меня дипломный спектакль на носу. И от роли тоже с удовольствием откажусь!
– Ну-ну, – ответила мне за Марата Агнесса, сидящая в зале рядом с ним. – Ну-ну.
Я написала заявление на неоплачиваемый отпуск и решила, что мне нужно поговорить с Никой. Не сейчас, чуть позже, и лучше не в театре, где много любопытных глаз и ушей. Но поговорить необходимо. Мне так будет проще, чем бы ни закончился разговор. Мне не нравился его сегодняшний взгляд, мне не нравилось собственное настроение, из подсознания просочившиеся слова о некоем несчастном человеке с одним ухом, который плачет и ждет того, кто, очевидно, едет куда-то в другое место, с шутками-прибаутками, загадочными взглядами, растрепанными цветами и нежностью.
Ко мне в гримерку заглянул Вовка. Он играл в спектакле, как обычно, маленькую роль, но очень симпатичную. Точнее, он придумал ее так, что из ничего получился милый, трогательный персонаж – школьный учитель физики, подрабатывающий дворником в доме отдыха, где происходят события пьесы, но чтобы его случайно не узнали дети или их родители, он каждое утро тщательно собирается на работу, клеит бороду, брови, закрывающие глаза. В пьесе этого не было, учитель просто надвигал капюшон и, тяжело вздыхая, мел двор. Учителя этого по пьесе бросила жена, и он остался с тремя детьми.
Мне все хотелось переписать пьесу так, чтобы главным героем стала не девушка, приезжающая летом в дом отдыха, где у нее начинается бурный роман с отдыхающим известным журналистом, а этот школьный учитель. Но автор пьесы решил по-другому, и у Вовки было всего несколько слов, а смысл его роли заключался в том, что он все время мешал встречам главной героини и журналиста, натыкаясь на них в самое неподходящее время. Пьеса должна была быть смешной, и Вовкина роль, по замыслу автора, была почти гротескной. Хотя что смешного в том, что его бросила жена с тремя детьми, и он встает в пять утра, чтобы прокормить их, потому что зарплаты провинциального учителя категорически не хватает.
– Ты уходишь из театра? – Вовка смотрел на меня совершенно несчастными глазами.
– С чего ты взял?
– Ребята сказали в курилке…
– Вов… – Я, как обычно, чувствуя сильный запах табака, кислый, душный, начала раздражаться.
Мои любимые мужчины не курят… Я успела перехватить эту мысль и улыбнулась. «Они»… Значит все-таки мое подсознание (а мысль была совершенно неожиданной и неосознанной) полагает, что я люблю двоих. Странно, конечно, но ведь у мужчин так бывает? Нет, я со своим подсознанием не согласна. Я люблю только Нику. Волобуевым я просто восхищаюсь, потому что не восхищаться им нельзя. Он – человек-солнце.