Вот так же и Ирка моя жила любовью и надеждой. Это было глупо, невозможно, бессмысленно. Там, где Самарцев, не жила любовь, тем более надежда. Но девочки видели в нем что-то другое.
Я понимала, почему я об этом думаю, сижу на репетиции, наблюдаю за ними и не ухожу. Меня заставляло сидеть мое подсознание, которое умнее, чем я. Заставляло сидеть и смотреть, и мучительно гнать наплывающие, облекающиеся уже в четкие слова мысли.
Нет, я не так люблю Нику. А как?
Нет, он не такой, как Самарцев, он на порядок лучше. Чем? У него в десять раз меньше женщин и в десять раз меньше слез о нем пролито?
А ведь только на моих глазах была и смешная Тася, другая, не жена, та, что ковыляла по театру на огромных каблуках, спотыкаясь о свои оранжевые и цветастые палантины, и маленькая гримерша Поля, похожая на чумазого чухонца, подсыпающая мне теперь соль в кофе. И все это время у него была и есть жена Тася, хорошая, положительная, волевая, в больших трогательных очках. И еще поговаривали, что художница своего не упустила несколько лет назад. Однажды, на гастролях… Или даже не однажды. И еще какая-то Волкова, красивая русская героиня, которая работала в театре год, пока я уходила, и говорили, что она якобы уволилась из-за Ники…
А я ведь чувствую что-то другое. Я слышу нежные слова, я вижу серьезные внимательные глаза, смотрящие на меня с любовью, – я уверена, что это любовь? Я привыкла к детскому имени Тюня, мне казалось одно время, что Ника так выражает нежность, не умеет по-другому. Я полюбила его образ мыслей – легкий, шутливый, зачеркивающий проблемы. Мы никогда не говорим ни о чем серьезном, когда Ника пытается рассуждать, он становится невероятно занудливым и скучным. Но он обходит серьезные темы. Заговори – он выслушает и отшутится. И на сердце становится легко. А проблемы остаются, нерешенные. Но что о них говорить, если решить их сегодня невозможно? Лучше шутить. И я поверила, что это на самом деле лучше.
Я люблю его голос – как будто неокрепший, очень приятный. Когда Нику не видишь, то кажется, что разговаривает совсем юный человек, лет двадцати. Я люблю, как он поет – как-то природно, поставленным от природы голосом. Ника никогда не учился петь, но поет лучше актеров, закончивших театральные вузы. Я люблю смотреть, как он танцует – легко, тоже совсем дилетантски, не зная названий танцевальных позиций и движений, но кому они нужны, эти названия?
Ника талантливый, необычный, Ника еще и красивый. Мне нравятся красивые лица и не нравятся некрасивые. Мужчина не должен быть красивым, он должен быть умным, надежным, сильным – это аксиома. Но где-то внутри меня заложена программа – кем, почему заложена, мне не под силу понять, – по которой мне нравятся правильные носы, точно очерченные губы, ровные гладкие щеки, без обвислых складок, твердые подбородки, выразительные глаза. А не нравятся кривые лица, неровные бугристые носы, нездоровая кожа, безвольные подбородки, мясистые вывороченные губы, маленькие тусклые глаза. Почему? Я бы спросила у того, кто так задумал. Но я не знаю, где он, кто он, как к нему обратиться, на каком языке, чтобы он меня услышал. Он, или оно, или они… Кто это так все придумал? Так правильно, так удивительно просто и логично. На лице отражается жизнь многих поколений предков. Кем они были, как они жили – предавали, обманывали, малодушничали или, наоборот, были верными клятве, боролись с несправедливостью… И это как-то отражалось на лицах – на лицах их детей и внуков. Удивительно.
Чукачин обернулся на меня:
– Что вы сидите, Кудряшова? Хотите что-то спросить?
– Нет, Леонид Иосифович, мне просто интересно.
– А выходите, попробуйте за Гарныденко сыграть. Сядь-ка, Ира, посиди, остынь. Все не туда пар выпускаешь, не в то место он у тебя идет.
– У меня, когда я… – кокетливо завелась было Ирка, но Чукачин только отмахнулся от нее:
– Помолчи посиди! Пусть Кудряшова выйдет. А то она думает, что она тоже артистка. Почему утром вас на репетиции не было? – заорал он вдруг ни с того ни с сего на меня.
– У меня в театре репетиция была…
– А театр как называется – «Синий колобок»? – захохотал Чукачин, мгновенно весь покраснев. – Вам сказано – научитесь сначала чему-то, а потом уже выходите за деньги на сцене играйте! Иди, Кудряшова, поработай! – Чукачин неожиданно перешел опять со мной на «ты». – Текст за год выучила наверняка?
– Свой?
– Да зачем мне твой текст! Я твою сцену не делаю. Гарныденкин текст!