– «В ближайшие дни в Москве ожидается резкое потепление, до двенадцати градусов…»
– Тюнь, слышишь? – весело крикнул Ника. – До двенадцати! Ничего себе осень! Всегда бы так! Смотаться, что ли, мне в Европу на пару деньков? Поедешь со мной? Или нет, поедем мы лучше с мужиками в Баварию, пивка попьем…
Я сдернула с вешалки шарф, который забыла у него еще в прошлый раз, и ушла. Я не могу, я больше просто так не могу.
Кругом дети, у всех дети, у моих одноклассников уже давно в школу пошли, у одного – уже заканчивают. Во всех магазинах – детские отделы, куда ни глянь. Детский кефир, детские салфетки, детские носочки, игрушки, книжки, фломастеры, краски… Я не могу ходить в магазины, я не могу гулять в парке, я не могу гулять у реки. Дети скачут, кричат, смеются, падают, сидят у пап на руках, держат мам за руки, дети в колясках, на велосипедах, дети бегут, перебирая маленькими ножками, взглядывая на меня чистыми и мудрыми глазами. Дети знают, почему у меня нет детей. А я – нет.
— И идет этот персонаж, не разбирая дороги, сквозь кусты, мимо меня… А, персонаж, что с тобой? На себя не похожа. Это вообще ты или не ты?
Я вежливо смеялась. Мне было очень неудобно перед Алексеем Ивановичем. Не тот он человек, чтобы гоняться за мной. Он хочет мне помочь, я вижу. Он всегда помогал мне в самые трудные минуты. Если бы не он, Чукачин бы меня выгнал, и не один раз, из института. Если бы не он, моя учеба не была бы такой солнечной и прекрасной. Я не шибко верила в себя, он заставил когда-то поверить.
– Катюша, ну что происходит в твоей жизни? Расскажешь мне?
Я лишь помотала головой. Я встретила Волобуева случайно, шла в нотный магазин, а он парковал машину. Так не бывает – в огромной Москве. И так бывает в огромной Москве, когда двум людям обязательно надо встретиться. Я в это верю.
А говорил сейчас он о другом случае. Когда он как-то оказался около моего дома, в середине зимы. Я не решилась уточнять, как оказался, ведь ясно было, что случайно. Он меня тогда окликнул, а я прошла мимо. Не разбирая дороги, сквозь кусты.
Мы зашли в небольшое кафе, заказали желтый чай. Волобуев сказал, что он пил этот чай в Индии. Сейчас он сам с удивлением пару раз принюхивался к бледно-зеленому терпкому напитку и качал головой.
– Что-то они в этот чай явно не то положили. Так что у тебя такое? Родители здоровы?
– Вроде да.
– Сама?
– Тоже.
– Тогда что? Лямуры-тужуры? – Волобуев улыбался и внимательно смотрел на меня.
Что, рассказывать ему об этой унизительной ситуации? Вообще, что он думает обо мне, о моей жизни, об отношении к нему? Ведь он знает, что раньше я была влюблена в него. Раньше… А сейчас?
– Говори, не молчи.
– Мне не очень нравится роль, которую я играю, – сказала наконец я.
– А! – облегченно засмеялся Волобуев. – А я-то думал, что-то трагическое! Какая-то любовь там… Роковая… А роли! Ну кому они нравятся? Ты что, считаешь, мне все мои роли нравятся? Что делать, Катюша! Зависимая профессия, я это вам еще на первом курсе говорил. Сказали тебе, что ты – муха, ты что должна сделать?
– Ж-ж-ж… – тут же показала я, как летит муха. Алексей Иванович нам это сто раз говорил, это его любимая присказка.
– Правильно! Полететь. А потом уже спрашивать – что, зачем… И тем более задумываться, нравиться ли тебе быть мухой. Выбор был сделан, когда ты пришла поступать в театральный. Теперь за тебя все решает режиссер. По-другому не бывает. Кто не согласен, катается колобком из театра в театр и нигде себя не находит. Я, знаешь, сколько таких колобков потерянных видел на своем веку! И от бабушки ушел, и от дедушки ушел, и от себя в результате ушел! А то, что театр у тебя не знаменитый… Зато ты роли хорошие играешь. Да? Ты же мне говорила, даже звала когда-то…
Я не стала уточнять, что хорошие роли играла совсем в другом театре. Думаю, для Алексея Ивановича – чтό шарашкина контора Теодора Ляппе, чтό наш так и не ставший знаменитым «Экзерсис» – как один театр. Тот театр, в который он никогда не пойдет. Неинтересно ему там. Стыдно. И грустно.
Я взглянула на Волобуева. Интересно, как он на самом деле ко мне относится? Хорошо и искренне? Почему я вдруг подумала об этом? Потому что теперь мне кажется, что никто вообще ко мне хорошо и искренне не относится.
– У нас вон, в нашем знаменитом театре, – продолжал Алексей Иванович, не замечая моей задумчивости, – сколько девок на выходах сидят, два раза в месяц играют не пойми что, ждут и ждут годами ролей, старятся только. А у тебя – бурная жизнь. Ты что сейчас репетируешь?
– Артура Миллера… – неохотно сказала я.
– Так отлично! На гастроли ездите, зритель к вам ходит! Что еще надо?