Но главное, что она была самой мудрой из всех моих приятельниц, особенно театральных, и иногда мне казалось, что она старше меня лет на двадцать.
Маринка всегда странным образом нравилась мужчинам. Она была худа до торчащих отовсюду крупных косточек, с узловатыми руками, неровной кожей на лице и не очень хорошими зубами. Она никогда не носила коротких юбок и высоких каблуков, сильно не красилась, коротко стриглась, смело открывая длинноватые уши без сережек. И при всем том кавалеры за Маринку бились, ходили за ней по пятам и ждали ее благосклонности годами.
А Маринка только смеялась. Она вообще всегда была одинаково спокойна и весела. О чем бы я ей не рассказывала, она сначала со смехом отвечала мне: «Да брось ты! Не переживай о ерунде!», а потом давала простые и ценные советы.
О своих проблемах она никогда не говорила, а если и упоминала о каких-то сложностях, то легко и ненавязчиво, не углубляясь в детали.
Маринка ловко увернулась от ретивого водителя, подрезавшего ее на повороте, лишь цокнула языком, не выругалась, даже не скривилась, спокойно вывернула руль, пропустив того.
– Мариша, у тебя нервы как у снайпера.
– Рецепт хорошей хозяйки: сырая овсянка на завтрак, полрюмки хорошего коньяка перед сном и молодой ординатор в обед. Записала? Шучу. А нервы, на самом деле, у меня не лучше твоих. Просто я их умею рационально расходовать. Хорошо, кстати, что я тебя встретила. Как раз хотела позвонить. Видела тут твоего разлюбезного… Помнишь, ты вместе с ним работала, я смотрела у вас спектакль про войну, забыла, как называется…
– Ты видела Нику, где?
– Да в ресторане одном. Сидел, такой барин, ел моллюски специальной ложкой с дыркой. Ковырялся, ковырялся…
– Один сидел?
– Да нет, с теткой какой-то… Сильно накрашенная, не поймешь, сколько лет. То ли двадцать пять, то ли сорок. Яркая блондинка, грудастая, роста, наверно, среднего, да на очень высоких каблуках…
– Не жена, значит, – машинально сказала я.
– Ну и не ты, судя по всему, – засмеялась Маринка. – Я все смотрела – думала, может, ты вдруг растолстела так да покрасилась сдуру в блондинку. А ты все та же, как в десятом классе…
– Та да не та! – вздохнула я. – Вот, приехали.
– А может, рискнем до театра? Вроде машин мало, воскресенье. Давай, и поболтаем по дороге.
– Давай.
Давно я ни с кем посторонним не говорила о Нике. Те, кто что-то знал – мама, Алька да Ирка, – уже и слышать о нем не хотели. Одно и то же: жду, терплю, надеюсь. Он пришел – не пришел, куда-то уехал, потом примчался с цветами, опять счастье, опять я про всех и вся забыла, потом наступил ноябрь, и у Никиты депрессия, а потом – Новый год, и у Никиты растет сын и хочет встречать Новый год в Лапландии, кататься на оленях, а вот и весна, и у Никиты весеннее обострение мужских комплексов, и он должен проверять себя, знакомиться, влюбляться, а там и середина лета, и Никиту раздражает, что у меня в театре мертвый сезон, а ему надо ходить на работу, ходить, ходить, сидеть под ледяным кондиционером до шести часов, и у него очень плохое настроение, очень. И Никита берет отпуск и внезапно летит на какие-то острова. А приезжает – понимает, что ему без меня – никак. А потом, как положено – осень, депрессия, Никита пишет стихи, в которых я неожиданно узнаю, на каких островах он был и как летал к звездам – таков был полет его страсти, пока по Индийскому океану ходил тайфун, – с кем летал, не уточняю, потому как стихи подарили мне, наивно, с надеждой, что я похвалю поэта – за рифму, за искренность. И я хвалю.
Я хвалю, я терплю, я меняю одежду, чтобы быть другой, я готовлю праздничные ужины, если вдруг Никите кажется, что я мила ему в качестве хозяйки, и ярко крашу губы и еду с ним в ночной клуб, если ему кажется, что жизнь проходит мимо, и именно в неоновом свете дискотеки он сможет ее найти, удержать на отметке «юность», свою жизнь. О моей жизни – речи нет. И я все это терплю.
Я двести раз пыталась разорвать этот канат, опутавший меня, эту невозможную, мучительную привязанность, как затяжную болезнь, как дурную привычку, перестроившую твой организм, каждый день приносящую тебе вред – по капле, по капле, но никак не избываемую. Я пыталась, я пытаюсь. Прошло то время, когда я жила своей любовью. Сейчас я ею мучаюсь. Вот так в двух словах я Маринке и рассказала.
– Я думала, вы уже расстались или близко к тому… – Маринка с любопытством взглянула на меня. – Говорили же девчонки из класса, что у тебя роман с народным артистом…
– Да ничего подобного, Марина! Вот откуда только все знают то, чего я не знаю сама!