– Вов, ты слышишь, что ты говоришь?
– Слышу. Можно я хотя бы посмотрю на тебя? Вдруг я все это придумываю?
– Приезжай, – вздохнула я. – Посмотри.
Ну что с ним будешь делать! Надеюсь, он поймет, что все придумывает, и не нужно ему возвращаться к страданию и неопределенности, когда он встретил хорошую девушку, и она его любит.
Вовка примчался минут через сорок, на новой машине, которой тут же похвастался, показал мне с балкона, с цветами, гладко выбритый, очень хорошо одетый, вручил мне бутылку вина. Я только покачала головой.
– Ну а вино при чем, Вов? Не понимаю.
– Катюша! – Вовка смотрел на меня сияющими глазами. – Выбрось его! Я просто не знал, что купить в ночном магазине. Там больше ничего не было. А… что это у тебя?
Он только сейчас заметил, что у меня вся мебель отодвинута от стен. Я еще не доклеила обои, не докрасила потолок в прихожей, с первого раза он получился неровный.
– Ремонт, Вов. Ты же только о Никите спрашивал, больше ни о чем.
– Катюша! – Вовка неожиданно подхватил меня на руки.
Да, Ника слишком невысок, он не может взять меня на руки. А Вовка поднял, покрутил, расцеловал в нос, в брови.
– Вова… – Я аккуратно, чтобы не обидеть, слезла с его рук. – Сначала скажи, как ты объяснил жене.
– Ну не жена она мне! Никак не объяснил! Встал и уехал.
Я смотрела на Вовку и не узнавала его. То ли он похудел, то ли мальчики растут так долго, что могут и в тридцать лет вдруг измениться. Вовка явно похорошел, ему шел возраст, шел успех. Взгляд стал иным – уверенным, даже смешинка появилась в Вовкиных глазах – глазах грустного клоуна. Он такими уверенными, умелыми движениями обнимал меня, не сравнить с тем растерянным и отчаянно влюбленным в меня растяпой, которого я знала раньше.
Я-то слезла с его рук, но он меня не отпустил. Крепко сжимая мою руку, Вовка сказал:
– Пожалуйста, возьми вещи и поедем ко мне.
– А жена?
– Моя подруга – у себя дома, Катюша. Ты за нее не переживай, хорошо?
– Не могу, Вов. Нет. Я сама часто бывала в таком положении.
– В таком ты не бывала, – усмехнулся Вовка, и я похолодела.
– В смысле?
Вовка молчал, держа меня за руку и другой рукой обнимая за шею.
– Вова, что ты молчишь? Она беременна?
– Даже если и так. Я не буду с ней жить. Я не хотел этого. Так вышло. Я не люблю ее, люблю тебя.
– Вот это да. – Я с трудом освободилась от Вовкиных рук. – Ну, ты даешь. Ты же не подлец, Колесов!
– Катя… Я старался тебя забыть и разлюбить. Потерял… гм… контроль… наверно… не знаю.
– Она точно беременна? Уже видно это?
– Не точно, не знаю. Не видно. Она сама толком не знает.
– А!
Видя мою заминку, Вовка заторопился:
– Поедем ко мне, я купил квартиру, однокомнатную, но очень хорошую, хочешь, я вообще буду жить на лоджии!
– Ну конечно, да! На лоджии! – Я засмеялась, хотя мне было не смешно. Уж больно неожиданно это было. У каждого свой способ расстаться с прошлым. Я начала осаду самой себя, своей затяжной болезни, забаррикадировалась от Никиты, который и не думает штурмом брать мою крепость, а Вовка, как будто почуяв что-то, объявился тут как тут, через годы и расстояния.
– Да, да! На лоджии! Она – как комната! Я к тебе даже не зайду, обещаю!
– Ой ли, Вова…
– Да! И еще помогу закончить ремонт. Как ты вообще сама все это смогла? Ты же одна это делала?
– Одна, – вздохнула я. – Хорошо, давай поедем. На полу и правда спать жестко, холодно. Только, Вова, с одним условием. – Я твердо посмотрела Вовке в глаза. – Лоджия не лоджия, не знаю, как ты будешь, но… Ты сможешь выполнить это условие?
– Смогу! – легко ответил Вовка. – А ремонт – ты не переживай! За два дня закончим! У меня приятель есть, он все сделает! А я помогу, если нужно! Хочешь, вообще потолки другие…
Вовка начал увлеченно предлагать, что и как сделать в моей квартире, а я не стала объяснять, что затеяла ремонт вовсе не для того, чтобы обновить обои. То, что Вовка стоял сейчас рядом со мной, я восприняла как знак судьбы.
Слова своего Вовка сдержать не смог, лег на лоджии, на раскладушке, там было на самом деле просторно и не холодно, но пришел ко мне в комнату в первую же ночь. Он был счастлив, а я плакала. Он вытирал мне слезы и не слишком расстраивался, обещал, в следующий раз я плакать не буду. Нет, я не люблю его и никогда не полюблю. Почему? Никто этого объяснить не может. Не знаю. Не совпадают какие-то таинственные поля.
Почему, видя Сташкевича, я чувствую волнение, радостное, чуть тревожное, почему мне нравится в нем все – как он весело взглядывает на меня, как молчит, как философствует, как шутит. Мне нравится звук его голоса, запах его волос, прикосновение его рук. Мне милы его недостатки и восхищают не такие уж выдающиеся достоинства. Я прощаю то, что в принципе простить невозможно. Я ему прощаю собственное одиночество.