А Вовка… Упрямо, неистово он доказывал, что лучше его никого нет. Чем больше он доказывал, тем меньше у меня оставалось сомнений – нет, никогда, ничего не получится. Не нравится он мне. Не нравится, как сильно меня любит. Может быть, у меня какой-то сломанный ген? Почему бы мне не купаться в его любви? Я что, ищу страданий? Нет. Если бы я не знала Сташкевича, наверное, полюбила бы Вовку. Или бы притерлась к нему.
Утром я не уехала и на следующий день не уехала. После театра он меня встретил, и я не смогла сказать «нет». Не потому что жалела Вовку, а потому что надеялась – а вдруг произойдет чудо, и я его полюблю? Привыкну, притерплюсь… Все думала – не поехать ли мне к маме, но как представила, что разнюнюсь и расскажу маме все… Ей будет очень больно. Она не так меня воспитывала. У меня нет никаких моральных устоев.
Никита так и не развелся, а я его люблю, жду и прощаю. Он пропадает, я даже не знаю, где он бывает – у бывшей и небывшей жены, еще у кого-то, у какой-то девушки, постоянной или случайной…
Вовка встретил девушку, она то ли беременна, то ли ему так говорит, потому что любит и не хочет его терять. Вовка любит не девушку, а меня, до дрожи, трепещет от одного моего прикосновения.
А я, замыкая этот круг, люблю Нику и всячески пытаюсь его забыть, но у меня не получается. Для этого я мучаю и обманываю Вовку, а он – еще кого-то.
Чем мне поможет мама? Будет плакать вместе со мной и думать, где, когда она что-то упустила, где была не права, почему я полюбила страдать, а не радоваться жизни – ведь иначе нельзя объяснить то, что я три дня провела у Вовки, пытаясь раствориться в его любви, не растворилась и уехала к себе домой доклеивать обои, ходить вокруг молчащего телефона и ждать Никиного звонка.
Когда я была маленькой, у нас был хороший зеленый двор. Мы делали в песочнице клады. Спрячешь что-то очень ценное – иностранную монетку с изображением шведского короля или красивую розовую пуговицу от маминого нового пальто, прикроешь стеклышком и засыпешь сверху песком. Потом, назавтра, придешь смотреть. Раскопаешь – посмотришь, можно еще что-то добавить, бусину или цветок акации, упругий, с плотными лепестками, и снова закопаешь. А потом через какое-то время начинаешь искать – и его нет. Нет, и все тут. Куда девались эти клады, для меня осталось загадкой. Уходили в землю, наверно, чтобы их раскопал кто-то через сто лет, удивился – какие чудеса есть в земле, нашел древнюю монетку, как я однажды нашла двухкопеечную монетку двадцать четвертого года, тяжелую, медную. Найдет, удивится, подумает обо мне, представит, какая я была… Так мне маленькой казалось.
Я не спала, мыла и расставляла банки на кухне. Все пустые – для сахара, соли, пшена… Я держу банки, как было заведено у мамы дома, и отдельно – все, что в них надо насыпать, – в шкафчике, просто в пакетах. Я вспоминала свое детство, двор, маму в длинном розовом пальто, клады, исчезающие в земле, сладкую сирень, терпкую мякоть барбариса, росшего в нашем дворе в изобилии. Я почти все закончила в квартире. У меня теперь были светлые двери, чистейший потолок и новые обои с выпуклыми цветочками, которые крайне оживляли мою жизнь, потому что постоянно двигались, когда я переводила взгляд, привыкнуть к этому я пока не могла.
В половине седьмого утра позвонил Ника и сказал, тихо и безнадежно:
– Я тебя люблю по-прежнему.
– Я не могу с тобой разговаривать, у меня ремонт, я занята, – ответила я ему, в первый раз за эти полтора месяца.
– А я все равно люблю тебя по-прежнему, – повторил Ника.
– Ты никогда меня не любил, Никита.
– Неправда, Тюня. Я люблю тебя, и ты это знаешь. Если забыла, я приеду и тебе докажу.
– Мы про разное говорим. Ты называешь любовью совсем другое.
– Пожалуйста, не надо лишнего говорить. Я сейчас приеду. Ты откроешь мне дверь?
Никита хотел быть уверенным, что не зря едет. Я должна была пообещать, что открою.
– Нет, не открою, – сказала я. – Я тебя больше не люблю.
Ника приехал через полчаса. Небритый, в летней футболке под дубленкой и с тремя желтыми гвоздиками, одну из которых я тут же сломала, все-таки взяв у него подмороженный букет.
– Не побрился, извини, боялся – передумаешь.
Я стояла в дверях, у меня был последний шанс. Я ему открыла, но могла еще не впустить. Ника, не долго думая, пролез между мной и дверью.
– Закрывай, простудишься, дует! – шепнул он мне.
Я не знаю, в чем тут дело. Я не знаю, как работает этот таинственный закон. Почему бросает к одному человеку, но холодно и пусто с другим? Почему растворяешься, останавливается время, уходит куда-то остальной мир, звуки, краски – остается только он, его слова, его дыхание – близко, совсем близко, стирается граница между ним и тобой, и ты слышишь стук его сердца и не слышишь стук своего, и ты чувствуешь, не можешь ошибаться, что он тебя любит так же, как и ты его, так же сильно, так же бесконечно, так же необъяснимо.