Сознание полностью вернулось ко мне. Я уперлась ногами в дерево, ветка с силой хлестнула меня по лицу в самый последний момент. В лесу было тихо. Совсем тихо. Я хорошо соображала. Мне было очень больно. Я хотела пить, очень хотела пить. Меня слегка подташнивало. Я провела окоченевшими влажными пальцами по лицу и шее, содрав подсохшую корку на ране, и ощутила липкое тепло.
Я зачерпнула пригоршню снега, пожевала его, с невыразимым удовольствием ощущая, как он тает во рту, вкусный, сладкий, – вокруг так много снега, можно пить, пить… Я ела снег, пока не свело зубы, потом приложила к лицу и постояла так, привалившись к дереву.
Мне вдруг стало страшно. Я, кажется, понимала, что произошло. Я все вспомнила.
И от следующей вползающей в голову мысли мне действительно стало жутко. Где я. Где я?!! Вокруг была мертвая тишина. Мертвая! Ни звука, ни ползвука, ни шороха. Я попыталась сосредоточиться. Что делают люди в такой момент? Я не знала, что делают люди в такой момент. Кричат, наверно, зовут на помощь. Ориентируются по звездам. Но я не знаю никаких созвездий, да их уже и не было в начинающем светлеть розоватой дымкой небе. Идут на звук машин. Но я не слышала никаких звуков, кроме собственного свистящего дыхания. Я почувствовала дурноту, как будто мой желудок резко подтянули к горлу, и он там застрял, противной, тяжелой массой.
И тут где-то вдалеке я услышала первый звук. Тонко и рвано вскрикнула птица. И затихла. Я огляделась. Нет, конечно, сумки моей нет. Там телефон, там ключи, паспорт… Но пусть это будет самая маленькая потеря. Я – есть. Это уже хорошо. Тот страшный обещал убить меня, но не убил. Обещал порезать мне лицо. Не порезал. Я провела рукой по лицу. Нет, щека болит, но просто от удара, а порезов, крови, кажется, нет, зубы на месте, глаза видят… Все остальное – поправимо.
Опять крикнула птица, как будто звала меня. И я решила пойти хотя бы туда, откуда шел звук. Мне показалось, что там был какой-то просвет в деревьях.
Пойти! Легко сказать. На пятом шаге меня покачнуло, и я упала на кривой сугроб, оказавшийся засыпанным снегом кустом с колючими, цепляющимися ветками. Я выбралась из него и попробовала сосредоточиться.
– Так! – сказала я самой себе, и от неожиданно хриплого и такого знакомого звука собственного голоса мне стало чуть веселее.
«Мы едем, едем, едем…» – медленно задвигалась у меня в голове строчка забытой детской песенки.
Не знаю, сколько прошло времени, пока я брела непонятно куда, спотыкалась, падала, лежала, снова вставала, обдирая мокрые онемевшие ладони, и шла дальше.
Небо постепенно светлело. Я отдернула заледеневшую корку рукава своей разбухшей куртки и посмотрела на часы. Они шли, показывали семь пятнадцать утра. Пора вставать, Никита! Никита часто мне звонил, просыпаясь, нимало не задумываясь, надо ли мне так рано вставать. Нет, конечно, не надо. Я же работаю вечером. Но он звонил. Он – ведь – меня – любил! Я всхлипнула и засмеялась одновременно. Горло перехватил ледяной спазм, и я долго мучительно откашливалась. Сплюнула горькую розоватую слюну и снова умылась снегом.
Еще чуть раньше, с трудом перетаскиваясь от дерева к дереву, я запретила себе думать. Почему так произошло, зачем я ушла ночью, зачем он меня отпустил, вернее, выгнал. Грубо, хамски, с последними словами. Для меня – последними. Для него – не знаю, Сташкевич человек непоследовательный.
Но почему я вдруг засобиралась, не осталась на ночь, почему не уехала раньше, пока на улицах еще были люди, нормальные, спешившие домой, к семьям, детям, гулявшие с собаками, ходили трамваи и троллейбусы, пока работало метро… Кому и почему так было нужно? Думать я буду потом, если доберусь. Когда доберусь.
Я еще пожевала снега. В носу стало холодно и щекотно. И захотелось есть.
Сначала я услышала звук, а потом, очень далеко, в просвете разредившихся деревьев я увидела двигающуюся темную точку. Машина. Я попробовала прибавить шагу и не сразу поняла, что напрасно. Она двигалась параллельно зубчатой кромке леса вдалеке. Она ехала не ко мне и не от меня, она ехала мимо. Но ехала! Значит, есть шанс, что там еще кто-нибудь поедет.
Через поле, на которое я, оказывается, вышла, идти было труднее. Я уже устала, и не было деревьев, на которые можно опираться. Постепенно растекалась и жгла мерзкая боль по всей груди. Почему так болит грудь? Это болит и печет сердце? Но в голове стучала и толкала меня вперед та детская песенка. «Мы едем. Едем! Едем…» Шаг, еще два и еще, и еще… Я заставляла себя вспоминать слова дальше, но кроме «счастливые друзья!» – ничего не помнила.