– Давай, может, сразу в милицию?
Я взглянула на него. Довольно молодой еще, жилистый, с простым рябоватым лицом мужик. Мне повезло, что он остановился в том месте и заметил меня. Мне невероятно повезло. Я могла просто замерзнуть.
– Вас как зовут? – вместо ответа спросила я.
– Геннадий. Генка, – улыбнулся шофер. – Ты знаешь, ты не переживай. Я… понимаю… гм…
Он хотел еще что-то сказать, но не нашел слов. Он, наверно, догадался, что со мной произошло. У меня была порвано пальто, колготки, я себя целиком не видела в зеркало, но лицо успела увидеть. Не знаю, как я буду играть спектакль завтра с такими синяками.
– Ну что, в больницу или в милицию?
– Домой.
– Не мое дело, но мне кажется, надо в милицию.
– Да, наверно. Я не пойму, где мы.
– Можайка, километров сорок от Москвы.
– Отвезете меня?
– Конечно. Куда?
– В любое отделение.
– Как въедем в Москву, спросим.
Я оставила заявление в милиции. Меня предупредили, что вряд ли по моему описанию кого-то найдут. Темная машина. Страшный человек, по-русски вроде говорит. Плохо, но говорит. Акцент мне понятен, могу приблизительно сказать, откуда он. И второй подсел по дороге, с тем же характерным акцентом. Обоих в лицо не помню. Помню другое. Увы, должно пройти время, чтобы забылось.
До вечера я пробыла в больнице, а к ночи решила уйти. У меня были целы руки-ноги, полежав под капельницей часа два и поев, я чувствовала себя гораздо лучше, все раны мне обработали. Теперь нужно было прийти домой, хорошенько помыться, запереть дверь на все замки, может быть, прочитать молитву, какую знаю, как-то душе легче станет. Пока на душе тошно. Потом позвонить маме.
Я решила не говорить маме о произошедшем. Вообще не говорить, никогда. Не надо ей этого знать. У нее без моих проблем болит сердце и поднимается давление. Хорошо, что я живу отдельно и она меня сейчас не видит. Просто поговорю с мамой, услышу ее голос. И она – мой, я была уверена, что она места себе не находит, что-то чувствует.
Я позвонила в театр предупредить, чтобы заменили мои ближайшие спектакли. Уже три месяца, как я вернулась в «Экзерсис», в котором было много новых актеров, театр разросся, получает хорошую дотацию, встал на ноги. Но режиссер был тот же, по-прежнему царствовала Агнесса, рисовала декорации та же художница, и всей жизнью труппы заведовал Валера Спиридонов, пытаясь вмешиваться в личное и самое личное.
Я ушла от Теодора, когда он сдал половину здания театра банку, зарплату платил кое-как, перестал репетировать, только грезил заграничными гастролями и привычно приставал ко мне. Бледные вялые руки, напряженный взгляд из-под очков, раздевающий, фантазирующий, неприятно искажающий его и без того не слишком симпатичное мне лицо. Я привыкла к этому и устала от Теодора одновременно.
Я не думала, что снова окажусь в «Экзерсисе», и, как и в прошлый раз, мне это казалось временным. Ребята приняли меня легко, будто я уходила в отпуск. Сама себе я слегка напоминала тот самый колобок, о котором говорил Волобуев, колобок, катающийся из театра в театр, но хорошо, что хоть маршрут у меня короткий – из «Экзерсиса» на волю и обратно.
– Валерий Петрович, у меня сотрясение мозга, – объяснила я Спиридонову. – Надо заменить спектакль.
– Справка у тебя будет?
– Будет.
– Почему мы должны за тебя работать? Ты точно прийти не сможешь?
– Точно. Мне надо лежать.
– Так и мне надо лежать, милая! А я бегаю с утра как заведенный! Давай, дурака не валяй, к завтрашнему дню приходи в себя. Придумала… Сотрясение мозга… Нет, мы ничего отменять не будем.
– Я не уверена, Валерий Петрович, что я смогу нормально сыграть. У меня голова болит и кружится.
– А у меня еще и печень дергает. И что из этого? Знаешь, кстати, что Колесов разбился?
– Что?!
Я не сразу поняла, что сказал Валера.
– Разбился Вовка. Ты с ним общалась в последнее время или давно его кинула?
– Нет… То есть… Как разбился? Почему? Он жив?
– Да я же говорю – разбился! Кудряшова, что, ты не слышишь меня?
– А… где… он? – Мне трудно было спросить это, сердце стучало у горла, в голове было горячо. Нет, этого не может быть, нет, ну как же так. Это из-за меня, из-за меня, точно… Наверно, уехал тогда от меня и… А я еще думала – слово держит, не появляется. А он…
– Не знаю больше ничего… – судорожно зевнул Спиридонов. – Почему я с тобой так долго разговариваю? Могу позвонить его жене, если хочешь.