Через пару месяцев Семен обнаружил, что, когда у него возникает потребность глотнуть просветляющей скорби «альтернативного человечества», в форте обязательно оказываются несколько неандертальцев – по делам, конечно, – и ходить никуда не нужно. Видеть себя со стороны Семен не мог, но, судя по отношению к нему окружающих, его явно стали считать «идущим на поправку». Во всяком случае, он вновь обрел способность смеяться.
Кое-какие изменения в себе Семен все-таки заметил. Кроманьонцы по сравнению с неандертальцами стали казаться ему суетливыми, поверхностными и легкомысленными – как бы не имеющими настоящих глубинных корней. «Наверное, в первых веках нашей эры правоверные иудеи так относились к бывшим сородичам, ставшим христианами, – усмехался Семен. – Это явное искажение восприятия, грозящее неадекватностью решений. С медитациями пора завязывать». Он и «завязал», но это оказалось почти бесполезным – очередная отвинченная в мозгах гайка вставать на место не хотела. Выяснилось, что для погружения в мир коллективных неандертальских «грез» никакие помощники или спутники ему больше не нужны – он вполне может медитировать и в одиночестве.
«Со мной или без меня, но кроманьонцам принадлежит будущее. Вопрос стоит лишь о том, каким оно будет. У неандертальцев же, по-хорошему, никакого будущего нет вовсе. А ведь мне нужно отдать долг оноклу – от него не отмахнешься и никакими объективными причинами не закроешься. Похоже, в этом мире я еще не заработал права умереть со спокойной совестью. Может, и правда подумать об операции „земля обетованная"? Или лучше назвать мероприятие „Исход"? Скорее уж „Уплыв"… А почему нет?»
И Семен отправился на собачьей упряжке объезжать неандертальские поселки. То, что он там увидел, заставило его слегка оторопеть. Получалось, что флот почти готов. Точнее, готовы детали судов – очень многих, и собрать их можно за несколько месяцев. «Как же так вышло?! Все ведь делалось бесконечно медленно, и конца этой работы было не видно! Да, действительно, было не видно – потому что я и не всматривался, не контролировал ситуацию, не обращал внимания. А между тем прошли годы – терпенье и труд, как известно, все перетрут. Что же случилось в последние месяцы? Похоже, изменился характер этой ритуальной деятельности. Неандертальцы перестали брать в работу все новые и новые заготовки и закончили старые. Выдолбленные стволы просушили, прогрели у костров и пропитали жиром. Теперь подкатывают к берегу, поднимают на подпорки и сооружают палубы-настилы. Когда они их соорудят, катамараны будет с места не сдвинуть – их поднимет только весенний паводок… Но ведь никто не принимал решения, не давал команды! Они что, таким образом восприняли мое «подключение» к их «полю»?! Совсем не факт, что я теперь могу своей волей перенести экспедицию, скажем, на следующий год или вообще отменить. Да и хочу ли я этого? Похоже, меня самого несет поток чужого сознания…»
По большому счету внешне ничто не изменилось. Просто Семен уже целенаправленно начал проводить политику самоустранения и передачи полномочий. Помимо «старших» и «младших» учителей, он сформировал группу, ответственную за подготовку и безопасное проведение «саммитов», активизировал работу по составлению и пропаганде «скрижалей закона».
Вступительные экзамены и в предыдущем году Семен сам не принимал – только следил за деятельностью «старших» учителей. Не стал он принимать их и в этом – ограничился надзором. Уроков тоже почти уже не вел – в основном проводил занятия по «военно-политической подготовке» с учителями и «педсоветы», на которых устраивал разборки, накрутки и разносы. В среднем раз в месяц он грузился на нарту и отправлялся в инспекционную поездку. Жил по нескольку дней в поселках и стойбищах, наблюдая и оценивая произошедшие там изменения.
В кланах имазров и аддоков присутствие выпускников школы активно подрывало влияние старшего поколения, а военные действия сильно сократили численность среднего. У молодежи родной язык быстро выходил из моды – престижными считались русский и лоуринский. В итоге в обиходе утверждался жуткий сленг, состоящий из дикой смеси разных кроманьонских языков с вкраплениями неандертальских словечек и звукосочетаний из словаря питекантропов – для выражения особо сильных эмоций. Престарелые главы кланов – Данкой и Ващуг – вели себя смирно, прекрасно понимая, что власть их держится на чужом авторитете, а не на собственном. В общем, будущее этих общностей казалось Семену весьма и весьма сомнительным.
Лоурины окончательно убедились, что именно они самые сильные, умные и красивые. Дело явно шло к тому, что в поселке вот-вот возникнет филиал школы, Семену формально неподвластный. Он не возражал, только ему было обидно, что русский язык, сделавшись «международным», начал стремительно засоряться, деградировать и меняться. Поделать с этим ничего было нельзя – родной язык выработан земледельцами-христианами, а пользуются им здесь охотники-шаманисты.
Ситуация с мамонтами осталась неясной. Ни один из них не подошел к стогам сена. Правда, и зима в этом году оказалась на редкость благоприятной для травоядных.
Семен не сомневался, что весной неандертальцы тронутся в путь: «Не все, конечно, но очень многие погрузятся на свои уродливые катамараны и поплывут в сказку, которую я для них придумал. Попытаться их остановить? Или возглавить?» Он мучительно колебался: «кроманьонская» половина его разума бурно протестовала, «неандертальская» – наоборот. Когда же в разгар зимы на берег реки начали приходить новые группы неандертальцев, «кроманьонец» замолчал, и решение было принято. Громогласно оповещать о нем Семен никого не стал, а просто отправился к лоуринам, дабы посоветоваться с руководством племени.
Как и в прошлый раз – много лет назад – руководство не обрадовалось новой затее, но отнеслось к ней с пониманием: раз не можешь иначе – плыви, чем можем поможем. А просил Семен не так уж и мало: подкормить этой зимой неандертальцев (в последний раз!), поделиться (отдать почти все!) весной продуктами длительного хранения – пеммиканом и вяленым мясом, отдать (безвозмездно!) два приличных каноэ и нарту с полуторным комплектом ездовых собак. А еще сети, ремни, плетеные ременные веревки и совсем немного глиняной посуды.
– Как там звучит это новое слово? – обратился Кижуч к Медведю. – На «ж» начинается?
– Жаба, что ли? А, жадность! – вспомнил старейшина.
– Во-во: она-то у Семхона и завелась!
– Да не-ет же! – заверил Медведь. – Это он нас на нее проверяет. Детишек проверяет, старейшин проверяет – житья от него не стало! Вот из принципа дадим ему все, и пусть проваливает!
– А еще он цены норовит сам устанавливать, – развил тему Кижуч. – И секреты наших магий всем задаром раздает! Что хочет, то и творит – ну, просто друк… драк… дриктатор какой-то!
– И этот – как его? – орлигарх! – добавил Медведь.
– Но-но, – возмутился Семен, – попрошу без оскорблений!
– Оскорблений?! – взвился старейшина. – А кто нас монополистами обзывал?!
– Так вы ж они и есть!
– Да?! А когда твои хьюгги домп… димп… демпингом занимаются – это как?! Так и надо, да? Мы что, должны задаром колдовать?!
– Это вы-то колдуете?! – изумился Семен. – Менеджеры несчастные! Дистрибьюторы первобытные!
– Ди-стри-бю… Кто? – заинтересовался Кижуч. – Это кто такие?
– Не знаю, – честно признался Семен, – но слово ругательное.
Побывать в поселке и не зайти в «ремесленную слободу» Семен, конечно, не мог. Его старая шутка, что хозяйство Головастика скоро станет настоящим поселком, при котором будет охотничья «слободка», давно уже перестала восприниматься как шутка. Там было уже добрых полтора десятка надземных и полуподземных жилищ. Впрочем, счет очень условный: помещения перестраивались и достраивались, соединялись крытыми переходами, жилые отсеки превращались в производственные и наоборот. В этом неряшливом нагромождении конусов и куполов, срубов и загородок, крытых шкурами и дерном, с превеликим трудом угадывалась центральная мастерская, построенная когда-то самим Семеном. Появляясь здесь, он почти каждый раз обнаруживал, что планировка изменилась и надо заново выяснять, какой вход куда ведет.