Судя по всему, слияние двух больших рек Семен пропустил – то ли не заметил на залитой водой равнине, то ли его прошли ночью, когда он спал. Просто в какой-то момент он обнаружил, что берега видны лишь на горизонте и сближаться они не собираются. Так продолжалось довольно долго, а потом поднялся ветер, и караван отогнало ближе к левому берегу. Неандертальцам пришлось почти сутки непрерывно работать веслами, чтобы отгрестись от прибрежных отмелей. Потом незаметно возник правый берег и начал постепенно повышаться, как, впрочем, и левый. Тому огромному количеству воды, которое было вокруг них раньше, здесь явно не находилось места. Из этого Семен сделал вывод, что из основного русла они ушли в какой-то рукав, который норовит забрать в северовосточных румбах.
Несколько дней слева и справа тянулись пологие сопки, покрытые редким лесом или кустарником. Потом началось что-то странное. По представлениям Семена, была уже вторая половина весны, а может быть, даже и лето, однако растительность по берегам словно бы только начинала оживать после зимней спячки. Сначала он решил, что это обман зрения, и подплыл в каноэ к берегу – да, действительно, на кустах только-только начала появляться листва. К тому же было видно, что вдали на верхнем ярусе рельефа еще лежит снег.
Данному явлению вместе с Семеном удивлялись лишь Лхойким и Килонг. Остальные неандертальцы восприняли его как должное. «Почему им не кажется странным, что опять вернулась ранняя весна? И почему она это сделала?» – озадачился Семен и принялся размышлять – «по-кроманьонски» и «по-неандертальски». Для решения проблемы второй способ оказался более продуктивным: «Рай, „земля обетованная", разумеется, существует материально. Но место это отделено от нас пространством и временем – прошедшим, конечно. Это непосвященным („неподключенным") кажется, что мы плывем по реке вперед, а – на самом деле мы движемся назад – в прошлое. Разумеется, при таком раскладе поздняя весна должна смениться ранней, а потом, естественно, и зимой. Так что снегопад или лед на воде никого не удивит, тем более что снег будет знакомый – прошлогодний, который уже был».
Одно полушарие Семенова мозга эту версию приняло, а другое воспротивилось. Сей феномен оно могло объяснить только одним способом – приближением моря, причем холодного: «Внутренние части материка отгорожены от него хребтом. Река течет в обширном понижении рельефа, по которому влажный и холодный воздух проникает далеко на запад – вот и вся любовь. Нечто подобное я наблюдал в Северном Приохотье и вокруг Магадана. Там зона „приморского" климата составляла от силы десяток-другой километров. А здесь?»
Подтверждались, в общем-то, сразу обе догадки – когда навстречу дул ветер, становилось не на шутку холодно. Семен кутался в шкуры, а неандертальцы грелись работой – начинали активней орудовать веслами, поскольку иначе катамараны переставали продвигаться вперед.
Хорошая погода, как известно, может смениться только плохой – а чем же еще?! Это однажды и случилось – небо затянуло низкими тяжелыми тучами, казалось, вот-вот и вправду пойдет снег. Укладываясь вечером спать, Семен использовал весь свой запас шкур и теплой одежды. Все равно было плохо – то здесь, то там поддувало. Залезть же в спальный мешок он не решался – кругом вода, мало ли что.
Его разбудили посреди ночи. Может быть, конечно, и не посреди, но тьма была кромешная.
– Что еще стряслось? – начиная стучать зубами, пробурчал Семен. – Какого черта?
– Ничего не видно, – спокойно ответил правый передний гребец. – Совсем ничего.
– Здрасте! – начал злиться Семен. – Всегда ночью было видно, а теперь не видно?
– Сейчас две тьмы.
– Что-о?
Впрочем, можно было и не переспрашивать – Семен понял сам и ужаснулся: туман. Ночью!
– Мы двигаемся?
– Да.
– Куда?
– Туда.
– Ясное дело… Где берег?
– Не знаю.
Переползая через тюки с грузом, Семен подобрался к краю палубы, нащупал бухту ременной якорной веревки и вывалил привязанный камень за борт: «Никакой каменный якорь, конечно, не удержит на месте огромный катамаран, но хоть глубину проверить…»
До дна Семен не достал – веревки не хватило. Зато висящий в толще воды камень явно «отставал» от судна, что однозначно свидетельствовало о том, что катамаран движется, причем с приличной скоростью.
– Это похоже на самоубийство, – сказал Семен по-русски.
– Почему похоже? – спросили из темноты тоже по-русски.
– Это ты, Килонг? – узнал голос Семен. Парень находился рядом – исполнял роль второго левого гребца. – Может быть, и не похоже – это настоящее самоубийство и есть. Где остальные лодки?
– Идут за нами.
– Откуда ты знаешь?
– Слышу их весла.
В это Семен готов был поверить, хотя сам ничего не слышал.
– Куда вы гребете?
– Не знаю, Семен Николаевич. Только если не грести, то мы все равно куда-то плывем.
– А вдруг половина катамаранов уже потерялась?!
– Не знаю… На последнем был Лхойким – может, его позвать?
– Далеко ведь, – засомневался Семен. – Впрочем, слух у вас хороший. Ну, затыкайте уши – сейчас кричать буду. ЛХОЙКИ-ИМ!!! – проорал Семен в темноту – примерно в том направлении, где должен быть хвост каравана. – ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ?!!
Ничего в ответ Семен не получил. Ну, разве что некое подобие слабого эха. Впрочем, возможно, ему это почудилось.
– Что я говорил? Нету их!
– Почему? – удивился гребец. – Откликнулся же!
– Блин! – рассердился Семен. – Сколько раз вам объяснять, что не слышу я тихие звуки! Не слы-шу!
– Да он вроде не очень тихо, – начал оправдываться бывший школьник. – А плывем мы от берега.
– От какого берега?! Сейчас что, в другой, что ли, воткнемся?
– Не-е, Семен Николаевич, другого нету.
– Как это?! – изумился Семен. – И… И вообще: откуда ты знаешь? Только что говорили, что ничего не видно!
– Ну, это… Не видно, конечно. Зато слышно.
– Та-ак, – поскреб затылок Семен. – Эхо, что ли? Отраженный звук?
– Н-не знаю… Наверное… А только берег – там.
Рассмотреть в темноте направление, указанное, вероятно, рукой, Семен не смог. На всякий случай он задал вопрос всем присутствующим – по-неандертальски:
– Вы тоже слышите берег?
– Да.
– Где он?
– Сзади.
– Поворачивайте! Будем идти вдоль берега! Не ближе и не дальше. Понятно?
– Его больше не слышно.
– Ясное дело… – пробормотал Семен на родном языке. – Что ж мне теперь, все время орать?!
– Это очень больно, Семен Николаевич, – сказал Килонг.
– Ничего, – вздохнул Семен, – у меня глотка луженая!
– Нам больно, когда вы кричите, – пояснил парень. – А что такое «луженая»?
– Крепкая, значит, – не стал вдаваться в подробности Семен. – Про ваши уши я и забыл. Интересно: наша кроманьонская традиция орать перед дракой не со времен ли неандертальских войн сохранилась? Что же делать-то?
Впрочем, выход Семен придумал довольно быстро. Якорную веревку он смотал на локоть, а сам якорь отрезал. Потом ощупью дополз туда, где было привязано каноэ, болтающееся за кормой на коротком поводке. Этот поводок он нарастил веревкой, привязав ее конец к палке палубного настила. Потом, рискуя перевернуться, перелез в утлое суденышко. Прежде чем расстаться с катамараном, повторил приказ для гребцов:
– Идти вдоль берега! Не ближе и не дальше! А я для вас шуметь буду. – Он помолчал и добавил по-русски: – «…Я вам спою еще на бис!»
Свое местоположение Семен мог определять лишь по слабому плеску весел да состоянию веревки. Когда она натянулась, он набрал полную грудь воздуха и заревел в темноту:
Семен перевел дух и спросил обычным голосом:
– Ну как?
– Нормально, Семен Николаевич! – донеслось издалека. – Уже поворачиваем.
– Ну, слушайте дальше, – ухмыльнулся Семен. – «Юнона и Авось» почти про нас написана. Вот только я – Васильев, а не Резанов, и к тому же не камергер: