Кризисы перепроизводства резко ускоряли эволюционное и революционное общественное развитие во всём мире, но в первую очередь в самой Европе. Они оказывались самыми опасными для политической устойчивости в капиталистических и через торговлю и финансовые отношения тесно связанных с ними странах, в первую очередь в соседних к ним европейских феодально-бюрократических государствах. При таких кризисах лавинообразно нарастали банкротства предприятий, рынки труда накрывал вал переизбытка безработных, а вся хозяйственная деятельность повсеместно давала сбои или замирала. В условиях кризиса перепроизводства обострялись все социально-политические противоречия, в том числе противоречия между коммерческим и промышленным интересом, так как сбои в товарных поставках подстёгивали спекуляцию и одновременно увеличивали значение коммерции при сбыте товаров, что вело к росту совокупных спекулятивно-коммерческих капиталов за счёт сокращения промышленных капиталов и вызывало галопирующую инфляцию. Следствием становилось то, что возбуждались этнические традиции родоплеменных отношений, направленные против не способной справиться с кризисом государственной власти. А там, где государственная власть оказывалась особенно ослабленной, происходили социальные или буржуазные формационные революции. Испытывая страх перед внутренними социальными потрясениями, господствующие классы промышленных капиталистических держав всеми мерами старались ослабить кризисы перепроизводства и любой ценой преодолеть их, в первую очередь в своих странах за счёт других стран.
Чтобы ослабить кризис перепроизводства, отдалить его наступление, надо было усиливать управленческие возможности государственной власти, посредством неё расширять внутренние и внешние рынки сбыта промышленной товарной продукции. Для расширения рынков сбыта внутри своей страны был только один путь: поощрение потребления промышленных товаров и увеличение покупательской способности населения. Но в таком случае требовались существенные изменения государственных отношений на основе прав гражданства и двойной этики и морали, что позволяло перераспределять между своими гражданами часть капиталистических прибылей от эксплуатации, как внешних рынков, так и не граждан или имеющих ограниченные права гражданства. Для этого надо было отказываться от имперского христианства с представлениями об общечеловеческой этике и морали и выстраивать гражданские общества, то есть общества, в которых гражданские права становились привилегией, позволяющей соучаствовать в политическом перераспределении доходов участников государственных отношений. Иначе говоря, для этого надо было двигаться в направлении возрождения полисных государственных отношений на новой ступени исторического развития через отрицание идеалистического строя и народных обществ. Поэтому идеал национального общества стал приобретать всё более явные черты полисного гражданского общества с параязыческим мировосприятием. К такому идеалу поневоле приходилось приспосабливать и протестантскую и социалистическую идеологию.
Расширение внешних рынков тоже обуславливалось становлением гражданских обществ, обществ двойной этики и морали. Оно достигалось, с одной стороны, постоянной военно-политической экспансией, непрерывной колонизацией, при которой хозяйственная жизнь в колониях подстраивалась государственной властью индустриальной державы под задачи обслуживания промышленного производства и её финансовой столицы-метрополии. С другой стороны, оно решалось использованием военно-политического, финансового и экономического влияния на другие, менее развитые государства, чтобы те открывали свои внутренние рынки для сбыта промышленных товаров. В колонии и сферы влияния не допускался или в них ограничивался сбыт промышленных товаров иных капиталистических индустриальных держав, что вызывало соперничество между такими державами в стремлениях захватить ещё независимые от них страны и территории. За счёт бурного наращивания материальной и военной мощи промышленные капиталистические державы за несколько десятилетий превратили отсталые страны и континенты в колониально-потребительские и сырьевые придатки своих экономических, финансовых, юридических и культурно-политических систем организации общественно-производительных сил.
В отличие от капиталистических держав в феодально-бюрократических империях, таких, как Россия или Германия, индустриальное производство создавалось в иных условиях. Городские рыночные производственные отношения, рыночная культура капиталистического способа хозяйствования были в них отсталыми относительно капиталистических держав, а накопленные капиталы значительно уступали в возможностях осуществлять капиталовложения в развитие и совершенствование индустриального производства. Необходимость бороться за независимость государственной власти, за собственные цели и интересы заставляла господствующие в них военно-бюрократические круги, учреждения феодального управления переходить к индустриализации производства сверху. Для чего ими строго ограничивался доступ иностранных товаров на внутренний рынок, и индустриальное производство развивалось за счёт государственного управления, правительственными заказами, посредством планирования и регламентирования хозяйственных и социальных производственных отношений, созданием различных льготных условий для предпринимателей при эксплуатации наёмного труда и внутренних источников сырья. Соответствующая индустриализация являлась экстенсивной и основанной на малоквалифицированном, низкооплачиваемом труде. Чтобы увеличивать внутреннее индустриальное производство, феодально-бюрократическим державам приходилось, во-первых, привлекать внешний, в том числе заёмный капитал, однако при этом у желающих осуществлять капиталовложения свобода выбора отраслей для капиталовложений ограничивалась жёстким военно-управленческим надзором. А во-вторых, ими расширялся собственный, регламентируемый рынок, что делалось военными захватами сопредельных с ними слабых или ещё более отсталых стран и заморских земель, включением этих стран и туземного населения присоединённых земель в свои имперские феодально-бюрократические государственные отношения. Такое развитие совершалось через идеалистическое обоснование имперской монархии и отрицания, как двойной этики и морали, так и национального гражданского общества государствообразующих этносов.