В 70-е годы завершалось раскрестьянивание русской деревни и одновременно проявилось истощение дешёвых по добыче, наиболее близких и удобных для перевозки к промышленным предприятиям месторождений природного сырья. Правительственные же военно-бюрократические регламентационные подходы к промышленному развитию, к его планированию оставались экстенсивными, расчёт делался на продолжение привлечения общинного крестьянства на индустриальные предприятия в качестве малоквалифицированного пролетариата. Поскольку русская деревня больше не могла давать необходимого для продолжения экстенсивного индустриального развития пролетариата, постольку стали предприниматься попытки обеспечить вновь создаваемые предприятия трудовыми ресурсами из среды советских инородцев. Но попытки эти неизменно проваливались. Если и удавалось часть представителей этнических меньшинств как-то привлечь на промышленные предприятия, то оказывалось, что неславянские инородцы оказывались совершенно чуждыми индустриальным общественно-производственным отношениям, а особенно в южных республиках СССР, где была очень высокая рождаемость, где нарастала проблема огромного избытка крайне отсталого, в основном исламского по мировоззрению населения. Неславянские инородцы были настолько неприспособленными к сложному разделению труда, что предприятия, на которых они появлялись, становились нерентабельными, так как производительность труда на таких предприятиях и низкое качество даже простейших изделий не выдерживали никакой критики. Обсуждать же эту тему с позиции здравого смысла и экономической целесообразности не позволяли догмы тотально господствующей коммунистической идеологии.
Одновременно, а именно в 70-е годы, в обеих столицах Советской России и в ряде крупных индустриальных городов вырастало уже третье поколение русской городской молодёжи, деды которой участвовали в индустриализации страны в 30-е годы. Это поколение теряло даже те остатки традиционного крестьянского народно-патриотического мировидения, которые оказывали некоторое остаточное воздействие на поведение их отцов. Третье поколение русской городской молодёжи оказалось в очень сложном положении. Оно было вырвано из природных родоплеменных традиций общинных отношений, общинной борьбы за существование. А народное православное и народно-пролетарское коммунистическое сознание уже не объединяло их в народное общественное бытиё и не вовлекало в народные общественные отношения. Традиционная народная культура, этика и мораль становилась для них чем-то вроде музейного прошлого. Городского же, национального сознания и общественного бытия, русской национальной общественной культуры в стране не зарождалось. Ибо советский коммунистический режим рассматривал появление городского идеологического и политического самосознания, самоопределения образованных слоёв русских горожан, как прямую угрозу своему существованию, его спецслужбы всячески преследовали и карали разработчиков соответствующих взглядов. При отсутствии возможности развивать собственное, связанное с производственными интересами национальное общественное мировоззрение и объединяться вокруг него ради защиты общественно-производственных отношений, третье поколение русских горожан постепенно распадалось на отдельные индивидуумы, теряющее связь с социальными общественными отношениями как таковыми. Их освобождающееся от народного православного и коммунистического мировоззрения сознание заполнялось, заражалось либеральными воззрениями, которые распространялись находящимися за рубежом, в капиталистических странах, центрами пропаганды, главным образом посредством радио. Меры номенклатурного коммунистического режима по глушению предназначенных для либеральной пропаганды в России западных радиостанций только усиливали у образованных слоёв русских горожан влечение к содержанию передач, подрывающих доверие к советской государственной власти.
Распад народного общественного бытия среди новых поколений русских горожан и отсутствие в стране русского национального мировоззрения для становления русского национально-городского общественного бытия стали причиной, как роста индивидуалистических и потребительских настроений среди значительной части русского городского населения, так и его люмпенизации и ублюдизации. Прежде, за более чем тысячелетнюю историю крестьянской Руси ублюдизация русского населения была относительно незначительной и не имела серьёзных последствий. Во-первых, рождаемость в русских деревенских общинах была существенно выше, чем в городах, чему способствовало родоплеменное и православное религиозное сознание, а именно в городах в основном и происходило разрушительное для архетипического бессознательного умозрения смешение этносов и рас. Во-вторых, суровые условия существования в тяжёлых природно-климатических условиях Восточной Европы и Северной Азии создавали сложности для выживания ублюдизированным и потерявшим общинное архетипическое умозрение особям, а при социально-политических и экономических потрясениях, когда резко ухудшалось обеспечение смягчающими борьбу за существование средствами поддержания жизни, происходило их массовое отмирание. Но к началу 70-х годов 20 века положение дел резко изменилось. Рождаемость в русской деревне непрерывно падала все послевоенные десятилетия, и ко времени завершения раскрестьянивания она стала незначительной. В городах же вследствие успехов советской индустриализации образ жизни заметно менялся, превращался в относительно независимый от природы и климата. Русское сознание и номенклатурная военно-бюрократическая государственная власть оказались не готовыми к такому коренному изменению положения дел ни идеологически, ни политически, и ничем не сдерживаемая ублюдизация способствовала разложению производственной социальной этики и морали среди городских жителей. Она быстро создавала восприимчивую к потребительскому либерализму и коммерческому космополитизму среду в самых разных слоях населения. Упадок русского общественного сознания и ублюдизация среди партийно-государственной номенклатуры вызывали рост чиновничьего взяточничества и скрытого расхищения государственной собственности, порождали связи бюрократии с уголовным необщественным миром, с выразителями спекулятивно-коммерческих интересов, их совместное обогащение незаконной перепродажей дефицитных товаров, доступ к которым имела почти исключительно бюрократия.