— Обязательно! — приготовилась мстить Псина. Лицо товарища лейтенанта на секунду исказила мука, но он, соблюдая протокол, любезно пригласил Псину для заполнения бумаг пройти обратно к машине, предварительно убедившись, что у нее при себе был паспорт.
— Ну что ж! — Хлопнул в ладоши специалист из дирекции, просияв, — пусть полиция со всем разбирается.
— Минуточку! — осадила его Алена. Специалист из дирекции вновь потускнел. — Мы отсюда никуда не уйдем, пока работы не будут остановлены.
— Ладно, — сдался специалист из дирекции, — приходите завтра к нам в дирекцию. Мы вам все покажем.
— А работы?
Специалист замялся. Директор парка вряд ли похвалила бы его за такое самоуправство. Деньги на благоустройство были выделены, работы начались, сроки поджимали.
— Приостановим, — пообещал он с тяжелым вздохом.
— Тогда до завтра! — угрожающе попрощалась Алена.
Специалист из дирекции и прораб еще некоторое время совещались, отойдя от нас подальше. Я наблюдала за ними, отчаянно жалея, что не могу подслушать и не умею читать по губам.
— Надо искать проект на госзакупках и внимательно смотреть, что они там наворотили… — рассуждала Марина Аркадьевна вслух, ни к кому не обращаясь.
— У нас есть кто-нибудь внимательный в тех домах? — спросила Алена, глядя на высотки через дорогу от парка.
Воздух был влажным и душным. Облака с горизонта плыли почти черные и ветер доносил глухие раскаты грома издалека. Надвигалась гроза. Я шла домой уставшая и беспокойная. Вслед за моим домом кипучая и пагубная деятельность властей добралась и до милого моему сердцу парка, где я гуляла почти каждый день. Единственное место поблизости, где можно было почувствовать себя за городом и, проникшись спокойствием здешних столетних дубов, услышать вечный шепот мира, заглушенный за пределами парка шумом машин и уличной суеты.
Про остановку работ специалист из дирекции нам, конечно, наврал. Рабочие возобновили свой незаконный труд, как только прошла гроза. Об этом Алене тут же сообщила ее знакомая бдительная старушка и счастливая обладательница окон с видом на парк в одной из высоток. Нам пришлось по очереди дежурить до самой ночи.
Елизавета Эдуардовна всегда считала, что достойна большего. В детстве она любила крутиться перед огромным антикварным зеркалом в тяжелой, резной раме. Вместе с бухарским ковром, висевшим на стене в маминой спальне, и шкатулкой в виде маленького домика оно чудом сохранилось от прабабки с невразумительно-аристократической родословной. Темно-синее платье в мелкий белый цветочек, которое сшила для нее мама, казалось маленькой Елизавете Эдуардовне самым красивым на свете. Она любовалась им и собой в старом зеркале, пока мама вплетала голубые ленты в ее светлые локоны. Ласковые прикосновения мамы погружали Елизавету Эдуардовну в теплый и бескрайний океан любви, где она, как большая рыба, лениво парила, перебирая радужными плавниками, по счастливому и неторопливому течению жизни. И мама Елизаветы Эдуардовны любовалась назревающей красотой своей дочери, то мурлыкая засевший в голове мотив, то приговаривая нараспев:
— В каждой маленькой девочке внутри спит королева…
Елизавета Эдуардовна, затаив дыхание, прислушивалась. Слова несли саму собой разумевшуюся истину. Мир был таким, как говорила мама, а мама не могла ошибаться.
— Я обязательно стану королевой, когда вырасту, — со всей серьезностью пообещала Елизавета Эдуардовна.
— Ох, — с печальной улыбкой вздохнула мама, — только не в Северодвинске, зайка.
Но Елизавета Эдуардовна уже все для себя решила и с тех пор старалась вести себя соответствующе. Родные потешались над ней, называли барыней, отчего она убегала от их унизительных насмешек вся в слезах. Больше всего ее ранило предательство мамы, которая добродушно убеждала ее в наивности стремлений. Спустя десять лет, отчаявшись обрести поддержку и понимание, Елизавета Эдуардовна уехала за своей мечтой в Москву с намерением никогда не возвращаться.
Столица встретила двадцатилетнюю провинциальную девушку монотонной толкучкой в метро, обшарпанной съемной комнатой в Гольянове и еле-тлеющей в витринах модных магазинов надеждой на другую жизнь. Понеслись скорым поездом годы упорного труда. Сначала было невыносимо. Комнату Елизавета Эдуардовна снимала у древней, полуслепой старухи, страшной и жалкой. Ноги у нее были страшно опухшие, покрытые коростой и обвязанные вздувшимися венами. Перемещалась она редко и мучительно — больше дремала, утопая в мякоти посеревших, засаленных подушек, на лежанке, умещенной в дальнем углу на кухне. Старость и болезни лишили ее человеческих черт. Медленно раздувалась она вширь, превращалась в печальное, горбатое чудище, трепетно хранившее покой и некогда бесценный, а ныне пыльный хлам в своей убогой каморке, проросшей по стенам коврами, как мхом.