Сонным и полупустым стоял летним утром район по дворовым закоулкам. С первыми лучами солнца слышался скрежет жестких метел об шершавый асфальт. Пыль взвивалась в воздух. Дворники мели окурки, мелкий мусор и листву, громко перекрикиваясь между собой. Неразборчивая мелодия их речи переносила разум, еще скованный утренней дремой, в далекую, жаркую страну, где из белых глухих стен готовы были вонзиться в ослепительное голубое небо острые пики минаретов.
На перерыв дворники собирались у меня под окнами гостиной, щебетали, как воробьи, присев на низенькой, железной ограде между газоном и парковкой, и слушали свою музыку на телефоне, пока строгий окрик техника не разгонял их обратно по окрестным дворам. Следом раздавался треск триммера и тогда надо было срочно вставать, бежать на улицу — выгонять нарушителя семьсот сорок третьего постановления Правительства Москвы о правилах содержания и охраны зеленых насаждений.
Затравленным взглядом встречал понурый работник в оранжевом жилете требование немедленно прекратить косить траву неположенным устройством, огрызался, что газонокосилку ему не выдавали. Упрямство у него тут же пропадало, стоило только достать телефон и начать его снимать. Он поспешно отворачивался и бежал с места преступления, чтобы выждать подходящее время. Противостояние хитрости и бдительности шло с переменным успехом, пока, наконец, Жилищник не выигрывал, оставив после себя пыльную, серую землю, устланную засыхающими срезанными стебельками.
В то лето благоустройство улиц, массированное мощение и асфальтирование вырвалось за пределы Третьего транспортного кольца и покатилось пыльным комом по спальным районам. Череда беспокойных дней тянулась под бесконечный грохот отбойных молотков и вонь газующих грузовиков. Раздражение мое нарастало. Реновация, затем комплексное благоустройство нашего парка добавили мне седых волос. С мрачным интересом я рассматривала побелевший висок, стоя в ванной перед зеркалом. Шли разговоры о готовящемся законопроекте с упрощенной процедурой, по которой одним решением муниципалитетов можно было изъять земли вместе с жилыми домами под инвестиционное развитие территорий. Формулировка маскировала собой алчность стройкомплекса и стабильного будущего жителям нерентабельных пятиэтажек не обещала. Мэр, трезвонили телеграм-каналы, метил в федеральное правительство и шел этой осенью на свой последний срок, что заставит его команду выжимать из подконтрольной территории максимум прибыли на тот случай, если власть не получится передать спокойно по наследству.
Мой же жизненный план был смят страхом перед чем-то настолько могущественным, что можно назвать это злым роком или судьбой, если бы я не знала конкретных исполнителей поименно, а некоторых даже в лицо.
— Сергей Семенович! — укоряюще воскликнула дама. Она кинулась в кадр своей массивной грудью, глядя прямо и смело перед собой. — мы не можем больше так жить!
Глаза ее гневно блестели, а голос был высоким и сильным, как у плакальщицы на похоронах. За ней толпились жители из трех домов, оказавшихся впритык к строящейся сквозь столицу транспортной хорде. Перебивая друг друга и галдя, как сороки, они делились своими диагнозами, смертельной усталостью и бессонницей — тем, во что превратилась их жизнь, когда к ним под окна пришла лихая стройка шестиполостной автомобильной магистрали.
Дома эти стояли на дальнем от меня краю района. Пешая прогулка заняла у меня около часа. Туда нас с Марией позвал председатель Алексеев. Он жил в одном из тех домов и выдвинулся кандидатом в муниципальные депутаты. Все пятиэтажки в непосредственной близости от хорды проголосовали за вход в программу реновации. Он надеялся попасть с соседями в первую волну переселения и съехать поскорее из этого забытого богом и тишиной места.
— Вот уж кому это точно нужно, — сказала Мария, мы встретились с ней на полпути к месту и петляли по дворам, постоянно сверяясь с гугл-картой.